Среда, 24.01.2018, 07:40
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Поиск
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Статьи » Лица Друзей

Воспоминания Юрия Рябинина (продолжение)

О друзьях – товарищах.

С чего начинается Родина? Из Твоего капиталистического далека Ты и не ведаешь – с чего? А советские люди моего поколения, все как один, знали. Знали по одноименной песне из кинофильма «Щит и меч», которую неповторимо пел Марк Бернес. Спроси любого, кто дожил, и он Тебе ответит без запинки: «Конечно, с картинки, с березки, с хороших товарищей». Вот о них я Тебе и хочу рассказать – о товарищах.

Когда я 18 октября 1967 года пришел в КГБ, вечером того же дня, после работы, состоялось собрание партгруппы 2 отделения 5 отдела (в каждом отделении была партгруппа, в каждом отделе – парторганизация, в каждом Управлении – партийный комитет. Соответственно во главе партгруппы стоял партийный организатор (партгрупорг), во главе партийной организации отдела – секретарь партбюро, а во главе партийной организации Управления – секретарь партийного комитета (парткома). Таким образом, в каждом структурном подразделении УКГБ было параллельно 2 начальника – и военный, и партийный. И так было везде – на любом заводе, фабрике, учебном заведении и т.д.

Открыл собрание наш партгрупорг – старший лейтенант Дейнеко Виктор Иванович. Смотрю – встает мужик лет тридцати пяти, вся голова лысая, по бокам головы волосики, губы громадные и притом вывернуты наружу, уши оттопыренные – лицо дурака-дураком. «Господи, – думаю, – куда я попал?» Начинает: «Товарищи!» (Это сейчас обращаются друг к другу словами «мужчина», «женщина», «гражданин» или, как говорил Остап Бендер, «ситуайен», а тогда обращались друг к другу только словами «товарищ», даже гражданские). Начал он говорить, и через несколько минут я внутренне устыдился своей первоначальной оценки его умственных способностей. В.И. обладал голосом редких модуляций и владел искусством слова мастерски. Человек он был интеллигентный и интеллектуал неповторимый, по штатному расписанию отделения вел участок творческой интеллигенции. Он первый в нашем отделе правильно, согласно всем канонам профессиональной науки, написал справку об оперативной обстановке на своем участке – в Харьковском отделении Союза писателей Украины, которую потом приводили всем в пример. Кстати, из этой справки, в частности, следовало, что все члены Союза писателей Харькова были агенты, или бывшие агенты, или разрабатывались (находились «под колпаком») или разрабатывались ранее, что неудивительно – все они были люди мыслящие, а за такими глаз да глаз нужен.

Виктор Иванович по должности был тогда уже заместителем начальника отделения и как руководитель относился к своим подчиненным и коллегам в высшей мере уважительно и тактично. Жена его была преподавателем Библиотечного института (сейчас Харьковская национальная академия культуры), детей у них не было, человек он был непьющий и некурящий.

В 1968 или в 1969 году в отделе случилось ЧП (чрезвычайное происшествие) с участком В.И. Дейнеко, и его «персональное дело» рассматривалось на открытом партсобрании отдела. Оказалось, что он влюбился в сотрудницу секретариата УКГБ, вдову полковника, Козинову Елену Александровну, и та, по-видимому отвечала ему взаимностью. Однажды поздно вечером он пришел домой с работы, жена спала, он взял телефонный аппарат на многометровом шнуре (радиотелефонов тогда еще не было), заперся с ним в ванной комнате, позвонил Козиновой и стал с ней «мурлыкать». Жена услышала, стала подслушивать под дверью, а наутро пошла в партком Управления и нажаловалась Самаркину «об аморальном поведении» мужа. Секретарь парткома не стал разбираться лично, а поручил «отреагировать» партийной организации отдела.

Секретарь парторганизации 5 отдела был тогда замначальника отдела Барков Юрий Иванович, бывший сотрудник следотделения УКГБ, человек умный, но придерживавшийся «двойных стандартов» (потом он «пошел на повышение» в Киев и стал со временем заместителем начальника Инспекции КГБ УССР - подразделения иезуитского толка в структуре госбезопасности).

На партсобрании Барков выступил с информацией о «неблаговидном поведении» Виктора Ивановича, напирая на слова Ф.Э. Дзержинского о том, что чекистом может быть лишь человек с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками, а также на партийную этику и то, что «семья – ячейка общества». За ним выступили два-три «записных оратора» с резким осуждением «безобразного поступка» офицера и руководителя Дейнеко – какой пример он подает молодым?

В заключение выступил и сам «подсудимый», который со слезами на глазах и дрожью в голосе заявил: «Товарищи, я негодяй, я подвел весь наш коллектив, я недостоин быть в рядах чекистов» и т.д. и т.п. Он долго посыпал себе голову пеплом, топтал ногами свою манишку, и в результате глубокого раскаяния не был исключен из партии, а получил «всего лишь» строгий выговор по партийной линии и «возвратился в семью». С Козиновой было проще, т.к. она была «неаттестованная»- вольнонаемная, и ее уволили сразу же, как говорят футболисты, «в одно касание».

В 1970 году Виктор Иванович умер от цирроза печени, хоть и был непьющим. Хоронили мы его из Облклинбольницы, на гражданской панихиде выступал Ю.М. Барков со словами о чистых руках и горячем сердце капитана Дейнеко, но уже с переориентацией на 180 градусов. Как потом мне стало известно из достоверных источников, двуликий Янус Барков, гневно осуждавший Виктора Ивановича за то, что тот искренне полюбил, вполне возможно даже чисто платонически, сам имел любовницу, артистку театра им. Шевченко, для которой «выбил» звание заслуженной, и та ездила к нему потом в Киев.

Это была наша самая первая потеря за время моей службы, но, к нашей скорби, не последняя – Стасик Харамурза, Виталик Кобызев, Саша Княжев, «Макарушка» (Володя Макаров), Валера Диптан, Лёша Шурупов, Володя Вакуленко и многие, многие другие. Светлая им память и стихи Расула Гамзатова.

Все уже круг друзей, тот узкий круг.
Где друг моих друзей – мне тоже друг,
И брат моих друзей – мне тоже брат,
И враг моих друзей – мне враг стократ.
Все уже круг друзей, все уже круг
Знакомых лиц и дружественных рук.
Все шире круг потерь, все глуше зов
Ушедших и умолкших голосов
Уже друзей могу по пальцам счесть,
Да ведь и то спасибо, если есть.
Но все плотней с годами, всё плотней
Невидимых разрывов голоса,
Но все трудней с годами, все трудней
Вычеркивать из книжки адреса –
Вычеркивать из книжки имена,
Навечно забывать.
Вычеркивать из книжки времена,
Которым уже больше не бывать.
Вычеркивать, вести печальный счет,
Последний счет вести начистоту
За тот обратный медленный отсчет
Перед полетом в бездну, в пустоту.
Когда уже прощайте насовсем
Когда уже-спасибо, если есть
В последний раз вычеркивая – семь,
В последний раз отбрасывая – шесть,
В последний раз отсчитывая – пять,
И до конца отсчитывая вспять,
До той черты, когда уже не вдруг –
Четыре, три, – и разомкнётся круг.
Распался круг – прощайте – круга нет,
Распался – ни упреков, ни обид
Спокойное движение планет
По разобщенным эллипсам орбит
И пустота, её надменный лик
Все также ясен, грозен и велик.

Кстати, выходцы из 2-го отделения 5 отдела Лёша Шурупов и Володя Вакуленко умерли один за другим, занимая должность начальника одного из ключевых райотделов города – Киевского, и когда на эту должность поступило предложение Вадиму Василенко, тому было над чем задуматься. Правда, слава Богу, Вадима сия чаша на этой должности минула, мой друг уже давно на пенсии и пребывает в добром здравии.

И еще расскажу Тебе об одном «персональном деле», рассматривавшемся на партийном собрании, правда уже в конце 70-х годов или в начале 80-х. Годы шли, но нравы не изменялись. Как говорили Илья Ильф и Евгений Петров в «Золотом теленке»: «Шли века, приходили и уходили народы, сменялись цивилизации, и только дорога, русская дорога, оставалась такой же, как и при Соловье-разбойнике».

В этот раз рассматривалось дело лейтенанта Холоимова, суть которого состояла в следующем. Самый рядовой опер Холоимов был родом из глухого села, где продолжала жить его мать – рядовая колхозница. К концу лета мать приехала в Харьков навестить сына и невестку и привезла им в подарок полтора десятка битых кур – денег у крестьян не было, а у Холоимова, как и у других молодых офицеров, не было холодильника. Куда кур девать – сразу ведь не съешь? Мать и предложила – давай, сынок, я их не базаре продам, а деньги тебе пригодятся. Холоимов отвез мать утром на базар, а сам пошел на работу в Управление. Наверно, поделился с товарищами о ситуации, и кто-то из них «стукнул».

Что было!! «Спекулянта» Холоимова, который не мог взять в толк, за что его скубут, гневно клеймил секретарь парторганизации отдела «Геша» (Геннадий Григорьевич) Мандрик, мой годок, о «чистых руках» ему вторили другие чекисты разных возрастов, и бедный Холоимов, отделавшись «выговором с занесением» (в учетную карточку члена партии), был просто счастлив.

Кстати, когда сам Мандрик, уже будучи начальником 5-го отдела, попал в неприятность (тоже, глядя из сегодня, по чисто надуманным поводам), и его тоже «разбирали» в середине 80-х на партсобрании, никто из коллег, даже его близкие друзья, не сказали в его адрес ни одного доброго слова. Мандрик был исключен из партии, арестован и провел в следственном изоляторе почти год. Правда до суда дело не дошло, но он был лишен воинского звания «полковник» и уволен из органов госбезопасности. Сейчас Геша, оставшийся, естественно, без пенсии, занимается коммерцией, жена его умерла от рака.

Когда наш бывший коллега и очень способный опер Валера Казарин, работавший вместе с Мандриком в «еврейском отделении», тоже незаслуженно пострадавший и еще старшим лейтенантом уволенный «из рядов», в начале 90-х пригласил меня и Мандрика на дружескую пирушку в кафе своего сына «Браво» на углу проспекта Ленина и улицы Данилевская, в пылу спора и воспоминаний, спросил Гену: «Как же ты мог с трибуны, поднимаясь до пафосных высот, всегда восклицать о «чистых руках и горячих сердцах», а сам поступал все-таки по иному?» Гена ответил: «Юра, пойми, время было такое. Я в то время не мог говорить иначе».

 «Разбирали» провинившихся не только на партийных, но и на офицерских собраниях (есть такая, возрожденная еще из старых русских военных традиций, форма). Об одной из таких разборок, когда предметом разбирательства стал один из популярнейших оперов Управления – начальник Харьковского (сельского) райотдела КГБ подполковник Витя (Виктор Кириллович) Сачук, я Тебе расскажу.

Каждый год, 3 июня, человек 100,200, а то и триста действующих и «бездействующих» (т.е. пенсионеров) офицеров УКГБ (а теперь СБУ) по Харьковской области собирались на его день рождения на хуторе Сачуки (это единственный добрый повод, по которому собирается вместе столько нашего народу, единственный иной повод – похороны сослуживца). Так было и в 1985 году, но год тот был особый.

Дело в том, что за месяц до этого события – 7 мая 1985 года было опубликовано Постановление ЦК КПСС «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма». Был объявлен бой – даже комсомольские свадьбы стали «безалкогольными», в связи, с чем появился придуманный несогласными издевательский лозунг: «От безалкогольных свадеб – к беспорочному зачатию!» А тут день рождения Сачука.
В то время хутора Сачуки еще не было, и собирались все в частном секторе – в т.н. Сачуковке неподалеку от аэропорта. В связи с вышедшим Постановлением спиртное (самогон), закрашенное травами, подавалось на столы в самоварах, под видом чая, да и вообще тогда никто не подозревал, что все окончится столь плачевно. Однако все тайное, как Тебе известно, становится явным. Состоялось офицерское собрание, решением которого подполковник Сачук был уволен на пенсию без права ношения воинской формы, что, кроме позора, автоматически лишало его и членов его семьи права пользоваться санчастью УКГБ, т.е. бесплатного медицинского обслуживания на старости лет.

Правда, кроме нарушения партийной дисциплины, выразившегося в употреблении спиртного и угощении оным многочисленных гостей- чекистов, Сачуку приплели еще и «неразборчивость в связях», так как служебным расследованием было установлено, что в числе гостей присутствовал некто Берестянер Владимир Миронович – советский гражданин, неоднократно выезжавший по частным делам в государство Израиль в гости к проживавшему там отцу – члену ЦК компартии этой страны. (В соответствии с «Положением о въезде в СССР и выезде из СССР», утвержденным постановлением Совета Министров от 22.09.1970 г. за №'801, гражданам СССР въезд в развивающиеся и капиталистические страны разрешался только один раз в год).

Владимир Миронович заведовал в Харькове одной из баз (не путать с военной базой) строительных материалов, а в ту эпоху всеобщего дефицита это значило очень много. Будучи близким другом Сачука, он бескорыстно помогал его коллегам «достать» облицовочную плитку, обои, краски и т.п.- я лично покупал у него на базе «по блату» плитку и клеевую добавку к ней для ремонта и благоустройства нашей квартиры.

Таких друзей (еврей, «торгаш», неоднократно бывал в Израиле, вообще в силу этого подозрительная личность – а если его там завербовали?) у чекиста, тем более руководящего работника, быть не должно, и Сачука наказали, чтоб другим неповадно было.

Однако вернемся в 1969-1970 годы, так как я не могу завершить главу под условным названием «Лица друзей» еще без нескольких портретов. В первую очередь коснусь фронтовиков, работавших тогда и позже в 5-ом отделе и райотделах – Александра Григорьевича Фесюна, Степана Ивановича Приходько, Петра Ивановича Кучко, Семена Степановича Швачко (вел дело, как он говорил, «по шпионажу», чем очень гордился, будучи начальником Лозовского горотдела, постоянно туманно намекая на отчетах на недоступные простым смертным тайны, связанные с ним), Валентина Андреевича Харченко, Николая Кондратьевича Лященко, Сергея Николаевича Ухова (постоянно выжимавшего у себя в кабинете двухпудовые гири и оставшегося таким же мощным во всех отношениях), Валентина Александровича Лысенина (даже в те тяжелые в плане «аморальности» годы умудрившегося четырежды вступать в законный брак), Виктора Платоновича Ремеза (выходца из Кировограда, подобравшего там в органы госбезопасности будущего Председателя КГБ и СБ Украины Евгения Кирилловича Марчука), любимца Управления Илью Павловича Шелкового, работавшего в отделе правительственной связи и много сделавшего для превращения Харьковского ОПС в то, что он представляет собой на сегодняшний день, а также начальника Московского райотдела УКГБ Ивана Михайловича Шалю (его сын Саша, выпускник иняза ХГУ, наш друг, продолжил дело отца и сам уже вышел на пенсию по возрасту).

Люди это все разные и по интеллекту, по характеру, и по достижениям в оперативной работе, но все они (за исключением, может быть, обуянного гордыней и склонного к подковерным интригам начальника «еврейского» отделения майора Терёхина) всегда были готовы в рамках своей компетенции помочь молодым. О каждом из них можно повествовать отдельно, но я ограничусь, для примера, только Степаном Ивановичем Приходько – человеком удивительной судьбы.

Когда началась Великая Отечественная война, он 17-летним юношей был призван из села на военную службу и направлен учиться на офицерские курсы «Выстрел», а в августе 1943 года, будучи уже гвардии капитаном и командиром дивизиона легендарных «Катюш», освобождал от немцев свою родную деревню (бывает же такое!). Потом, после войны, Степан Иванович, был принят на работу в органы госбезопасности и так в звании «капитан» проходил более тридцати лет – его должность старшего оперуполномоченного не позволяла присвоить ему звание «майор», а уровень успехов в оперативной работе не позволял выдвинуть его на более высокую должность. Майором он стал только к тридцатилетию победы над Германией – в 1975 году, когда всем фронтовикам присвоили звание на одну ступень выше занимаемой должности.

Степан Иванович был косоват на один глаз и напрочь лишен чувства юмора. В нашей стенной газете был юмористический отдел под названием «Слово гигантам слова», который вел Вадим Василенко и где печатались «перлы», встречавшиеся в оперативных документах. Наряду с другими там однажды было приведено выражение: «Злоупотреблял злоупотреблением спиртных напитков», а наш отделовский художник Валера Василевский проиллюстрировал это выражение рисунком, изображающим человека с красным носом, державшего в руках бутылку, в которой сидит такой же человечек с красным носом, только поменьше, и тоже держит в руках бутылку.

Когда все столпились вокруг газеты и начали смеяться, Степан Иванович подошел ко мне и, тепло, обняв за плечи и отведя меня в сторону, задушевно спросил: «Юрий Александрович! А кого это из наших изобразили с красным носом?», на что я ответил, что никого конкретно, а просто это иллюстрация тавтологии «злоупотреблял злоупотреблением». Степан Иванович на это рассмеялся и, оглянувшись, спросил: «Я, конечно, понимаю, но ты мне можешь все же по секрету сказать – кого все-таки из наших там изобразили, а?»

Хотел ограничиться Степаном Ивановичем, но не могу удержаться от искушения рассказать Тебе еще эпизод, связанный с начальником Московского райотдела Иваном Михайловичем Шалей, который начальства боялся как огня, и обычно сразу же говорил, что виноват, даже если виноват и не был.

В каждом райотделе была так называемая «ленинская комната», где была своего рода библиотека марксистско-ленинской литературы, а на стене высели портреты членов Политбюро ЦК КПСС. Однажды, в начале 80-х в Московский РО поехал с инспекционной миссией секретарь парткома УКГБ майор Фомин Александр Васильевич и, возвратившись с возмущением, докладывает начальнику Управления генералу Шрамко: «Вы представляете, товарищ генерал, – смотрю, а в ленинской комнате среди членов Политбюро висит портрет... ну, того самого – Вы знаете, которого давно из состава вывели. Говорю Шале – немедленно снять, а то греха не оберешься – вдруг кто-то из Центра или из райкома приедет и увидит?! А он ни в какую, – не буду снимать и все тут!

Генерал вызывает Шалю к себе и требует объяснений. Иван Михайлович поясняет: «Я його не вішав і його знімати не буду. А то щось знову поміняеться, прийдуть і спросять – хто знімав? Шаля знімав – йому і відповідати. Ні товаришу генерал, – я його не вішав і знімати не буду, а хто вішав, той хай і зніма». Уперся и все, несмотря на свой ужас перед строгим генералом.

Ты можешь просто посмеяться, но постарайся понять, что такое старики-фронтовики, как Шаля и «Подстаджиев» немало перевидали на своем веку и еще помнили, что «за политику» не только выговоры по партлинии выносили, но и расстреливали. Так-то.

Анекдот в тему:
– Что такое политический оргазм?
– Ввод нового члена в состав Политбюро.

Когда Ивана Михайловича провожали на пенсию в расположенном на территории вверенного ему района кафе «Метелица», я тоже был в числе приглашенных и посвятил ему по сему поводу стихи, сохранившиеся в моем архиве:

Эх, снег-снежок и кафе «Метелица» –
Жалко мне, что пенсий срок пополам не делится.
Половину я б взял смело, и Шаля б помолодел –
Ведь в Московском райотделе еще столько много дел.
Постарался он немало, чтобы свет счастливым был,
Чтоб врагов поменьше стало, отдал он немало сил.
И теперь, когда законно он на пенсию идет,
Здесь ему, вполне резонно, честь и слава и почет.
Потрудился я немало, чтоб такое сочинить,
Чтоб имел я полно право здесь вот есть и... водку пить.
НУ. МИХАЛЫЧ – БУДЬ здоровым! Это главно, право слово.
Удаляясь от ратных дел, будь здоров, беспечен, смел.
Ведь теперь все можно стало – пить и петь, открыв забрало,
Не бояться ничего и не слушать никого.
Остальное за здоровьем – таково мое присловье.
Генералов позабудь и всегда веселым будь!
Я уже устал стараться –
Потрудитесь выпить, братцы!

Следующую возрастную группу в отделе составляла тесная компания офицеров, призванных в ряды на 5 лет раньше меня: Вакуленко (Вакула) Владимир Степанович, Семенов (Сэм) Анатолий Николаевич, Манастырний (именно через «а») Александр Петрович и Василевский (помнишь – «фэндрик»?) Валерий Александрович. Первые три по специальности – историки, четвёртый – биолог, говорили – подававший большие надежды. Позднее в эту компанию был принят и я, а потом и мой годок Евг (Евгений Николаевич) Устименко – выпускник института культуры (режиссер второй категории, как он любил подчеркнуть), Вакула вёл Харьковский госуниверситет, Манастырный трудился на линии мракобесов, разрабатывая сектантов-раскольников, а Сэм пахал на ниве «еврейства». Василевский вёл медицину (мединститут, фарминститут, медучреждения городского и областного подчинения и НИИ медицинского профиля). Кроме того, он был еще и «грибным человеком» – когда собирался на свои хуралы партийно-хозяйственный актив города и области, то после заседаний и в перерывах для них всегда работал роскошный буфет со спиртным и закусками по смехотворно низким ценам. Так вот, Валера Василевский должен был образцы всего этого до подачи на стол «активу» лично опробовать так называемым органолептическим способом (т.е. выпить всего понемножку и закусить всем понемножку), чтобы проверить не отравлено ли, не грозит ли народным избранникам?

Анекдот тех времен в тему:
– Что такое коньяк?
– Коньяк – это напиток рабочего класса, который он пьет устами своих лучших представителей.

По воинским званиям к Новому 1968 году все они вышли в старшие лейтенанты. К выпуску новогодней газеты меня уже «запрягли», и я писал эпиграммы на «именинников». Манастырный был изображен сидящим за микроскопом, а к рисунку (все – кисти Василевского) шел мой текст: «Работник мощный и настырный, он ищет точку и найдет. Мы знаем точно – Манастырный под монастырь не подведет» (имелось в виду, что он занимался розыском нелегальной печатной точки баптистов-раскольников). Сэму, которому присвоили к Новому году звание «старший лейтенант», я написал: «Будь веселым и счастливым. Будь здоровым, как сервант. С новым званьем, с новым годом, самый старший лейтенант!» Прочитав это в стенгазете Сэм в силу психологических особенностей своего характера, на меня жестоко и искренне обиделся и пару месяцев не разговаривал: «Какой сервант, мать твою! Молодой еще старших обзывать!»

Господа офицеры из этой компании (в том числе и я, уже тоже ставший офицером – младшим лейтенантом) иногда после тяжелого и продолжительного рабочего дня «шли по маршруту», т.е. избирали то или иное конкретное направление и заходили в несколько излюбленных питейных заведений опрокинуть стаканчик натурального вина (водки господа офицеры в те времена не пили вообще – не принято было, а на коньяк денег еще не заработали). Разговоры при этом велись только о работе, за что на полном серьезе мы подвергались жестокой критике со стороны иногда примыкавшего к нам Петра Михайловича Кузнецова – главного шифровальщика Управления и фронтовика: « Пацаны, о работе ни слова, навыки конспирации у чекиста должны быть доведены до автоматизма. В любом состоянии, даже дома, о работе не говорить, а если уж невтерпеж, тещу – на кухню, кота на балкон». Спасибо за школу Петру Михайловичу. Нет его уже давным-давно.

У каждого человека наутро от выпитого реакция сугубо индивидуальная (у нас, Рябининых, хвала предкам, генетически заложено – наутро никаких последствий и минимум запахов – что бы ни пили и с чем бы что не смешивали). У Валеры же Василевского утром был такой «амбрэ», что за два метра слышно. Сэм, беспокоясь за репутацию Василевского на работе, утром, бывало, отводил его в сторону и участливо искренне спрашивал: «Валерочка! Ти вранці снідав? Ага. А зуби чистив? Ага. А, звиняюсь, до туалету по-большому ходив? Ага". Выслушав ответы Василевского, Сэм разводил в недоумении руками, пожимал плечами и говорил: „Ну, тоді я не знаю".

Саша Манастырный в Харькове дослужился до подполковника, стал заместителем начальника 5-го отдела, родил трех сыновей, был искренне любим за свою порядочность коллегами, и уехал на повышение в Сумы, где стал начальником пятого отдела и полковником. Там и остался, хоть говорил при расставании, что возвратится в Харьков, без которого не может жить. Я на проводы сочинил для него свое первое в жизни стихотворение на украинском языке.

Валера Василевский стал капитаном, но его любовь к чарке, которую, я думаю, усугубила несложившаяся семейная жизнь, однажды толкнула его на авантюрный поступок, о котором стало известно в Управлении, и Фещенко его уволил, хотя и был другом отца Василевского – директора одной из крупных шахт Донбасса. Чтобы заработать на жизнь и поднять на ноги сына (жена его умерла) все эти годы он занимался мелкой коммерцией и посредничеством. Последний раз я видел его на дне рождения Сачука на хуторе.

Евг. Устименко, с которым мы дружили семьями и жили в одном доме по улице Новгородской 6. вскоре уехал в Киев – там готовился к открытию суперсовременный Дом Культуры (Клуб) чекистов, стал его начальником, дослужился в этой должности до полковника и заслуженного деятеля культуры Украины, выйдя на пенсию, нигде не работал, т.к. как опер давно дисквалифицировался и в силу этого был невостребован. а «почетных» деятелей культуры у нас теперь пруд пруди.

Вакула дослужился до начальника Киевского райотдела УКГБ по Харьковской области, однажды утром в выходной день собрался на строевой смотр (жена почему-то была на работе), надел. парадный мундир. приготовил для сына, которого собирался взять с собой, яичницу на кухне. прилег на диван, захрипел и в одночасье умер – сердце. (Вакула как хороший историк много знал и приводил во время наших встреч различные, доселе мне неизвестные исторические факты. Так именно от него я узнал, что после смерти Ленина в 1924 году его жена – Надежда Константиновна Крупская написала книжку «Живой Ленин», где приводился такой эпизод: «Владимир Ильич был очень неприхотлив в еде и питье. Так, во время II съезда РСДРП в Лондоне перед утренним заседанием он обычно выпивал всего лишь 2-3 кружки бархатного пива и съедал несколько бутербродов». В следующих переизданиях этой книги, когда из Ленина стали делать икону, пиво уже исчезло. Остались только бутерброды)

Сэм стал подполковником, начальником Изюмского горотдела, после запрета коммунистической партии возглавил «подпольный» горком партии. Лично с ним я больше, к сожалению, не встречался, т.к. в г. Изюм никогда не ездил, но слышал, что он лет 7-8 тому назад записался на прием к начальнику УКГБ Сопе, чтобы попросить его оказать содействие в приеме его внука на 5-й факультет Харьковской юридической академии, готовивший кадры для Службы Безопасности Украины, ему пообещали, но в итоге Сэм ушел от начальника УКГБ, как говорится, «с несолоным хлебалом», т.к. Сопе доложили, что Сэм – «комуняка», а время -то было на дворе уже «незалежне».

Еше хочу в память об Анатолии Николаевиче Семенове (пусть живет долго!) предоставить слово его ученику, моему другу и куму (непомнящему крестному отцу моей дочери Леночки), экс – пресс-атташе Управления КГБ по Харьковской области подполковнику Шейко Владимиру Федоровичу, в те годы «лейтенанту Шлёме»:
Здесь Юрий Александрович несколько погрешил против истины. Но... очень кстати. Ибо последующий мой рассказ как раз объяснит и происхождение клички «Шлема», и, в какой-то мере, первый мой «служебный рост».

А в то благословенное время было мне в два раза меньше лет, на погонах – в два раза меньше звезд (по одной на каждом), причем размером вдвое меньше, чем те, которые украшали мои последние подполковничьи. Имел я (да, собственно и на сегодня имею) университетское филологическое образование по специальности «русский язык и литература», опыт, как тогда говорили «работы с людьми» (до прихода в органы был я секретарем райкома комсомола), ну, и самомнение (последнего на сегодня не имею), отнюдь не соответствующее величине и количеству звезд на погонах. Одним словом, был я «младший лейтенант», по должности «оперуполномоченный», включенный в состав группы по разработке объектов дела «Оппозиционеры», руководителем которой значился начальник отдела полковник Полярус Л.А., основным (лучше сказать, – главным) разработчиком – майор Сэм (Семенов А.Н.). Обоих тепло описал выше Юрий Александрович. Но я спешу – немного назад...

Свою служебную деятельность я начал в отделении борьбы с «еврейским буржуазным национализмом и сионизмом». Тогда, в начале 70-х годов XX столетия, набирало силу «движение за выезд евреев в Израиль», в связи с чем практически вся входящая и исходящая почта «Харьков – Израиль» перлюстрировалась (разумеется, для возможного обнаружения шпионских и идеологически вредных отправлений). Сотни чужих писем ежедневно ложились на мой стол. В них было все: слезы и боль «отказников» (т.е., кому по разным соображениям было отказано в выезде для воссоединения с близкими), радость нашедших мир и покой на «земле обетованной» горечь потерявших Родину (ведь для многих уехавших истинной Родиной навсегда остались Харьков, Украина, Советский Союз). Да, обычные человеческие письма с обычными человеческими чувствами: любовью, ненавистью, благородством, подлостью, ну и, конечно, сексом.

В плане последнего особенно выделялись послания своей бывшей любовнице некого Шлемы Шмульевича N.. в которых 60-летний старик (так думали тогда о возрасте, который мы имеем сейчас) подробно смаковал моменты былой интимной близости. Написанные ужасающе корявым почерком, с неистребимыми даже в письменной речи «местечковым» акцентом и. соответствующе «озвученные» мною, эти письма вызывали взрывы гомерического смеха, как у соседей-коллег, так и заходивших в «Большую еврейскую аудиторию» (так называли кабинет нашего подразделения, бывшего самым большим по площади на этаже), среди которых едва не самым частым гостем и был вышеупомянутый «Сэм».

И вот, через какое-то время я переведен под начало Сэма в вышеупомянутую группу в качестве, как я тогда говорил, «прислуги за всё» (как Паниковский у Ильфа и Петрова). Сэм имел в ту пору первое старшеофицерское звание «майор», которое получил раньше многих своих «годков» и чрезвычайно этим, как и своей «американской» кличкой, гордился. Надо сказать: ничего «американского» у Сэма во внешности не было. Коренастый, кругленький, с ясными глазами и коротким, чуть вздернутым носом, он, как, наверное, большинство крестьянских потомков, выбившихся «в люди», очень любил быть руководителем, Начальником, конечно, отзывчивым и добрым (каким он собственно и был), но принципиальным и требовательным, таким вот бесхитростным «отцом-командиром», что в будущей службе ему в большой мере удавалось. Но тогда стать, начальником официально никак ему не попадало: то вакансии нет, то, вместо того, чтобы лизать – гавкнет, то в ответственный момент, когда вот-вот приоткроется дверь к заветному руководящему креслу, не рассчитает количества принятого накануне спиртного и попадется на глаза, то бишь, – на «нюх», большому начальнику. И тут в моём лице Сэм получает не просто КОЛЛЕГУ, а ПОДЧИНЕННОГО.

Командирский зуд Сэм удовлетворял достаточно однообразно. – «Вовка, – говорил он мне сурово, – к післязавтрему зробиш отчет (докладную, справку, обзор) по ділу». Ваш покорный слуга добросовестно скрипел пером и мозгами и выдавал к установленному сроку нужную «писульку». Сэм, принимал излюбленную рабочую позу, развалясь на стуле, вытянув ноги и постукивая подошвой о подошву, тщательно вычитывал документ, вносил коррективы, с удовольствием ставил свою подпись, как исполнителя, заверял у начальства, после чего, как правило, с ним вместе (а зачастую с участием друзей-собутыльников) мы отправлялись в «греческий зал» (так для конспирации назывался буфет при ДК милиции) отметить успех дела. Забыл заметить, что, как правило, коррективы в мои «писульки» Сэм вносил деловые и справедливые, оспорить которые было бы неправильным, да и мне, дабы не замахиваться на авторитет «старшого», делать этого не хотелось. Но... однажды...

– Здесь трэба поставить запьятую, – безапелляционно заявил Сэм, прочитав текст. И тут я возразил: – запятую там ставить не надо. И это я мог доказать, и оспорить неправильное решение начальника. Молча торжествующе, быстро достаю из тумбочки любимый студентами за краткость «краткий справочник пунктуации в русском языке», хранимый с университетских времен и открываю страницу с соответствующим правилом. Убеждаюсь – я прав.

– Толя, не нужна тут запятая. Это распространенное причастие, стоящее ПОСЛЕ определяемого слова.
– Дурнэ, – решительно возражает Сэм – ДО, ПОСЛЕ... Запятая тут нужна ЛОГИЧЕСКИ!!!

Ошеломленный категоричностью Сэма и, внутренне торжествуя его предстоящим посрамлением, протягиваю шефу раскрытый учебник. Ошеломление Сэма превышает моё. Победный саркастический смех невольно вырывается из моих уст, а Сэм медленно наливается кровью (набычивается), закрывает обложку и вслух читает: «Краткий справочник пунктуации в русском языке под редакцией Э... РОЗЕНТАЛЯ».

– Шо?!! – глаза Сэма вылазят из орбит, брови поднимаются выше лба, цвет лица меняется с розового на красный. «РОЗЭНТАЛЯ!!? Жида!!? Ты – мэни, майору, старшему оперу якогось ЖИДА РОЗЭНТАЛЯ в авторитэт ставышь?!!!
Злополучный «Розенталь." со свистом пролетает мимо моего уха и, ударившись о стенку, благополучно разваливается на несколько частей. Такого кощунства по отношению к любимому учебнику . не раз спасавшему от «неудов» и пересдач, я б не потерпел и от генерала.

– Козел старый!!! Ты порвал мой ЛЮБИМЫЙ справочник!!! Я тебе !..
–  Шо!!? ЛЮБИМЫЙ!!! РОЗЕНТАЛЬ?!! Ты сам РОЗЕНТАЛЬ, ЖИД ЕВРЕЙСКИЙ.!..
– Я?!! Жид?! Да я больше украинец, чем ты со своим СУРЖИКОМ и КАЦАПСКОЙ фамилией! КАЦАП СРА...
– Я – КАЦАП?!! ТЫ – ХОХОЛ !? Да ты – РОЗЕНТАЛЬ!!! Ты – ЖИДОВСКАЯ МОРДА!!! Ты – ... –  (дальнейшие предположения в отношении моего национального происхождения обильно перемешиваются с упоминаниями моей матери, правда не в связи с ее национальностью, и частыми упоминаниями свидетельства о моей принадлежности к мужскому полу, по на этот раз и в связи с характерной для мусульман и евреев религиозной хирургической операцией. От громыхания голоса Сэма дрожат стекла. А когда он находит окончательно заклеймяюшую меня национальную характеристику : «ТЫ – ШЛЕМА ШМУЛЬЕВИЧ!!!». с потолка сыпется штукатурка и ... распахивается дверь.

В двери – зам. начальника отдела подполковник Долот Петр Карпович. Немая сцена. После Сэма голос П.К. кажется шепотом: "Анатолий Николаевич, зайдите ко мне в кабинет»...

Минут через десять багрово-фиолетовый Сэм, сверкнув на меня уничтожающим взором, садится на свой стул, привычно вытянув ноги и постукивая друг о друга подошвами ботинок, придвигает не до конца отредактированный документ, продолжает (или делает вид) чтение, глухо бормоча: "Розенталь кацап,... жидяра,... мать,... запьятая... причастие...» Но чаще всего, как змеиное шипение, у Сэма вырывается: «Ш-ш-шлёма!...» Когда бормотание и шипение постепенно смолкают, свидетельствуя, что в общем-то доброй душе Сэма, стихает злоба, я решаюсь тихонько обратиться:
– Толя? Толик!
– Шо, Толя?- почти беззлобно бурчит Сэм.
– Толик, что тебе Долот сказал?!
– Шо сказал, шо сказал. Сказал, шо с такими методами воспитания, мени нэ бачыты прызначення начальником, як своих ушей.

Боже! Неужели я своей несдержанностью стану виной очередному крушению надежд Сэма сесть в руководящее кресло? Нет, нет, не такой я подлец.

– Толик! Ну, давай я подойду к Долоту, скажу ему, что я тоже поступил несдержанно, нагрубил тебе, не проявил деликатности в оспаривании постановки запятой...
– Да ладно,- совсем примиренчески машет рукой Сэм, – действительно, причем тут Розенталь? Да, кроме того ты ведь РУССКИЙ филолог, можэ ты и прав...
– Ну вот,- довольно резюмирую я, – всё уладится! А больше тебе Долот ничего не сказал?
– Сказав,- ухмыляется Сэм,- сказав, шоб я извинився перед тобой...
– Ну так, почему ж ты не извиняешься!?
С таким трудом обретенное миролюбие Сэма немедленно улетучивается. Глаза его вновь округляются, брови лезут к прическе...
– Шо!!!, – восклицает мой шеф. Рывком вскакивает со стула, вытягивает вперед правую руку со сжатыми в кулак пальцами, а распрямленной ладонью левой отсекает ее по локтевому сгибу: «Во!!!»
Распахивается дверь На пороге – снова Долот: «Анатолий Николаевич! Что Вы делаете?!» Немая сцена... Секунда, другая, третья...
Сэм: «А шо, Вы не бачитэ? Извиняюсь!»

 

 

Категория: Лица Друзей | Добавил: dvm (18.12.2014)
Просмотров: 792