Пятница, 20.04.2018, 20:42
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Поиск
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Статьи » История

Исторические зарисовки о послевоенной жизни в г. Харькове, рассказанные Юрием Рябининым своему внуку Антону Воловику

Помню, как снежной холодной зимой 1945-1946 гг. я стою один днём на Чугунном Дворе в 100 метрах от своего дома. Стою в цигейковой шубке, подпоясанной ремнем. Подходит дядька и говорит «Как тебя зовут? А, Юра? Ты мне и нужен. Твоя мама просила передать, чтобы ты бегом бежал домой она тебя ждёт». Я побежал, а он мне кричит: «Стой, пацан, видишь какой снег? Давай я подержу твою шубку, чтоб удобней бежать было, а потом прибежишь сюда, и я её тебе отдам». Снял с меня шубку, я и побежал налегке. Прибежал домой, никого, конечно, нет. Соседи Малюковы побежали – нет, конечно, и дядьки. Если бы поймали, – били бы до смерти.

Очень больно били и некоторых других воров, но вымерли они не от этого, а из-за того, что настали новые времена.                                                               

Например, тогда были воры, специализировавшиеся на краже вывешенного на просушку белья (ты представляешь себе, что тогда стирали люди?), а другие ходили летом по ночам с лестницами и воровали с подоконников вторых этажей кастрюли с супом или борщом – холодильников тогда ведь не было вообще, и народ выставлял остатки еды в кастрюлях на воздух, чтобы не прокисло, но о ворах я ещё расскажу.

«Читать нужно только старые газеты, – считал известный французский драматург 20 века Жан Ануй. Лет через десять все плохие новости кажутся просто смешными». А лет через 50-60? 9 мая 1945 года был необыкновенным, счастливым днём для всех тех, кого так или иначе зацепила война, а не было ни одного человека на нашей земле, которого бы она не зацепила. Сколько семей радовались тому, что отец или сын выжил, что уже не под пулями, что скоро вернётся ( на отца уже давно пришла «похоронка» – пропал без вести, но мама, как и все подобные ей, надеялась, что он скоро вернётся. В госбанке на ул. Сумской, вход со стороны ул. Гоголя, бывшей Малой Сумской, мама получала пенсию за погибшего отца 550 рублей – очень немалые по тем временам деньги- постоянно ходили слухи, что вот тот вернулся, тот).

Тогда многие были уверены, что Победа – это немедленное начало новой светлой жизни. Ибо четыре года войны, оккупации, принудительных работ, артобстрелов, бомбардировок, лишений были невыносимо тяжёлыми, ужасными. Поневоле в головах замученных людей вырисовывались картины идиллической жизни, которая должна была наступить после Победы. Вот закончится война – и заживём! Подобные надежды формировала также советская пропаганда, кино.

Про то, что в лагере империализма царят уныние и растерянность, тогда как Советский Союз, страны социалистического лагеря уверенно шагают в будущее, ведя за собой всё прогрессивное человечество, жители «Чеботарки» ещё не знали, но, как и все советские люди были уверены, что жизнь пойдёт теперь обязательно веселей и, конечно, сытней.

Однако время шло, а пожрать и одеться можно было простому человеку всё ещё только на карточки. Я расскажу Тебе, что такое карточка.

В стране действовала карточная система. Впервые она родилась в 1928 году, но к концу 1934 «успехи индустриализации и коллективизации создали предпосылки», и с 1 января 1935 года отменили карточки на муку, хлеб и крупу. С 1 октября – на остальные продукты. С 1 января 1936 года – на промтовары. Но в 1941-м началась война, и карточки вновь вернулись, в первые же её месяцы. По ним выдавались не только продукты, но и мыло, одежда, обувь. Нормы для всех разные. Кто для обороны важнее, у того и больше.

На одежду и обувь рабочим и ИТР (инженерно-техническим работникам) давали 125 купонов в год, служащим – 100, иждивенцам и учащимся – 80. Чтобы купить пару обуви, нужно было отдать 50 купонов, пальто – 80, женское платье – 60.

И не дай Бог было карточку потерять. Впереди ждал голодный месяц. Продержалась эта система до 14 декабря 1947 года.

 

Нормы, действовавшие в 1941-47 г.г.

 

 

Хлеб

Сахар и конд. изд.

Мясо и рыба

Жиры

Крупы и макароны

 

(в сутки)

 

(в месяц)

 

 

Рабочие и ИТР на военных заводах

800 г

800 г

2200 г

600 г

1500 г

Рабочие и ИТР на др. заводах

 

 

6ООг

| 600 г

 

1800т

400 г

1200 г

Служащие

500 г

600 г

1200 г

300 г

800 г

Иждивенцы

400 г

400 г

,500 т ;

200 г

600 г

Дети до 12 лет

400 г

400 г

400 г

300 г

800 г

 

В 1946 и 1947 годах «Чеботарка», как и вся страна страдала от голода, и жить многим людям стало ещё хуже, как это ни парадоксально, чем во времена оккупации. Ведь при немцах село, а вокруг него и город, выживали благодаря земле- огородам и садам. У многих горожан были родственники в селе, которые им помогали. Раньше «мы» ходили, как ты теперь знаешь, на менки, а после изгнания немцев с Харьковщины, «они», т.е. крестьяне сами стали привозить в Харьков, на базар, излишки своей сельхозпродукции. Восстановленная советская власть ввела жёсткие ограничения на приусадебные участки – 15 соток. За каждые плодовое деревце или куст надо было платить налоги. Безжалостно переполовинивали усадьбы; отрезанные шматки земли лежали в сорняках, поскольку использовать их «коллективно» было абсолютно невозможно. Везти в город на продажу стало нечего. О так называемых «дачах» для жителей города ещё и разговора не было. Поэтому победители в великой войне жили просто, как в лагере- пайкой хлеба по карточкам. Помню обычный завтрак своих соседей по двору – тюлька без хлеба, сырая капуста (масла тоже не было). Дядя Петя с нашего двора – фронтовик, который вернулся домой с орденами и осколками в теле, опух от голода, потому что отдавал свой паёк детям своим, моим товарищам. Если ты выходил во двор с куском чёрного хлеба, намазанного повидлом, считалось, что твоя семья богатая.

Ещё вспоминаю, как везде вокруг стали строить в Харькове тогда (город был разрушен) бараки для размещения рабочей силы (кстати, улица Культуры, рядом с нашим домом теперь, раньше называлась, по понятным причинам, Барачной). Некоторые из тех бараков, особенно на ХТЗ, стоят и до сих пор, и всё ещё заселены. А в центре стали возводить первые «сталинки» с отдельными (не все знали, что это такое, т.к. всю жизнь прожили в «коммуналках» – комнатушках гостиничного типа с общей кухней и общим туалетом) квартирами – дома для партийно-хозяйственной элиты. Рай «хрущёвок» («хрущоб») наступил значительно позже.

 В то же время развернулись «великие стройки», обсуждались эпохальные проекты.вроде.поворота рек в какую-то другую сторону. Во всех партийных отчётах и программах надменно подчёркивалось, что в СССР темпы развития производства средств производства намного превышают развитие производства предметов потребления (ведь потребление- это нечто такое мещанское!). Проблем общего благосостояния как будто не существовало, в конечном счёте мы привыкли думать, что это и есть нормальное, естественно возможное положение вещей.

Сразу после окончания войны сталинское правительство активно включилось в соревнование за передел мира, за сферы влияния. Плоды тяжелого труда полуголодных оборванных советских людей шли на поддержку африканских, азиатских, южно-американских коммунистических партий. Сколько индустриальных гигантов было построено в далёких мирах, сколько специалистов бесплатно подготовили для чужих стран! Вот бы все эти деньги вложить тогда в свою страну, пустить на «поддержку» своего народа! Вместо этого у разоренных войной людей государство стало отбирать часть нищенской зарплаты – через систему принудительных займов, облигаций. Для большинства послевоенных семей это была почти трагедия – некупленные, очень необходимые ботинки или пальто, дополнительное ограничение в еде. Никто, однако, и пикнуть не смел, не то что протестовать.

Есть мнение, что образ СССР довоенного и послевоенного периода сейчас карикатурен. Я с этим мнением сегодня не согласен. Это была дикая, рабская страна. Даже часов наручных люди не имели. Во время войны часы стали называть «уры» (от немецкого uhr) и, сняв на фронте с убитых немцев или награбив в оккупированной Германии, их надевали по 10-12 штук как трофеи и здесь продавали. Другим чудом невиданным была зажигалка. Дядя Петя с нашего двора, о котором я уже говорил, дошел до Будапешта, вернулся с фронта в чине капитана, а прикуривал от кресала. Другой солдат в качестве трофея привёз из Германии бутылку камешков для зажигалок и на этом озолотился – один камешек стоил 3 рубля, в СССР их не выпускали. Грузовой автомобиль ЗИС-5 даже в военном варианте выпускался не с двумя фарами впереди, а с одной- со стороны водителя (фар в стране не хватало). Его максимальная скорость была 60 км\ч, а лошадиных сил-59. Сейчас у моего старенького «Мерса»-230.

Народ курил вреднейшие тонкие сигареты и папиросы из табачной пыли, их называли «гвоздики» или «туберкулёзные палочки». Сигареты «Памир» получили народное название «Нищий в горах», название сигарет «Ракета» расшифровывалось так: «Рабочие, Аккуратно Курите Ети Табачные Атброски». Папиросы «Прибой», тоже, из самых дешевых, народных, расшифровывались так : «Что было под Сталинградом – БОИ, что немцы кричали – ОЙ, чем немцы питались – РИБОЙ, что немцы курили – ПРИБОЙ».

Одевались советские люди во что Бог послал. Когда моя мама сшила мне ватную телогрейку из материала красного цвета, мне завидовала вся улица.

Пили суррогатную водку или «гнилушку» – вино яблочное или плодово-ягодное («плодово-выгодное»). Чужие мужики пили его в нашем дворе. Просили стаканчики. Там же писали. Очень у нас посещаемый двор был по причине овощного магазина напротив. Пьяный человек, спящий на улице – обычное и никого не удивляющее явление.

После войны – это тоже война. На танцах в луже крови лицом вниз неподвижно лежит парень и через него прыгают парочки, танцуют краковяк. Танцуют и два брата Безродные из дома № 10, все знают, что под телогрейками у них топоры. Когда наши с улицы дрались с глухонемыми (у них неподалёку было общежитие), то приезжало две пожарные машины.

Жестокое было время? Страшное? Не страшнее нынешнего. Сегодняшней жестокости, пожалуй, не было. Была привычка к крови после войны. В любой драке полумёртвых не добивали. Сейчас не дерутся – просто убивают.

В 1947-м я пошел в школу. Многие учителя боялись учеников, даже третьего-четвёртого класса. Дело в том, что за парту сели люди, пропустившие не только четыре года войны, но и пару послевоенных лет, потерявшие родителей, повидавшие и советские колонии, и немецкие лагеря. Во дворе дома №2 каждый день продавали хозяйственное мыло-вещь по тем временам архиценная. За ним стояли тысячные очереди трудящихся.

На улице, у въезда во двор стоит киоск, принадлежащий одноногому великану-фронтовику дяде Стёпе. Товар для продажи – водка, наливаемая из специального автомата, дозирующего при нажатии соответствующей кнопки 100, 150 или 200 граммов, при этом бессовестно недоливая. Закуской я Тебя удивлю.

Крабы во всём мире считаются штукой редкой и гурманской. Так и у нас в стране считается сейчас, а тогда все прилавки были завалены консервными банками с надписью «СНАТКА» – краб дальневосточный, стоила банка крабов буквально копейки. По непонятной мне и сейчас причине трудящиеся крабов не покупали, их ели (закусывали) только самые бедные алкаши. Война вынесла на свет неприкаянных людей – пьющих, больных, нищих, калек. Особенно жалко было совсем молодых парней, потерявших на фронте обе ноги. Кому нужен такой работник с копеечной пенсией? От сознания полной своей неполноценности и ненужности, с горя многие из них совершенно спивались и превращались в «подзаборных» – тех, кто спал под забором, а не у себя дома. К каждой постоянной очереди (как была за мылом во дворе дома №2) были «приписаны» один-два безногих, передвигавшихся на небольших деревянных самодельных, конечно, платформах на 4-х колёсиках-подшипниках при помощи кистей рук, в которых сжимались деревяшки вроде тех, какими пользуются штукатуры.

Бросается такой несчастный на своей платформе прямо в начало очереди, где уже «дают» мыло и кричит, и бьёт всех, расталкивая, своими деревяшками: «Гады, пустите меня без очереди, я кровь проливал, а вы все в тылу в Ташкенте жопу грели». Ну, конечно же, с матами, кто на какие способен. Его пускали без очереди. Кусок мыла стоил 25 копеек, «в одни руки» давали только один кусок. Инвалид требовал два. Получив свои куски, безногий переезжал на своей платформе к концу очереди и предлагал их по 50 копеек. Находились такие, кого перспектива стоять в очереди много часов и сэкономить полтинник не прельщала.

Получив свой «руп», безногий подъезжал к дяде Стёпе, вручал ему один рубль и просил «двести». На двести граммов рубля не хватало, поэтому Стёпа безбожно не доливал, после чего клиент отъезжал во двор под забор и заваливался набок спать, естественно не снимая тележки-платформы. Здесь же во сне «справлял нужду» по малой надобности, а проснувшись, опять шел в бой на очередь за мылом. И так несколько раз в день. Калек и увечных было много, очередей на всех не хватало.

Прошло почти два года после окончания войны, а люди, несмотря на «похоронки», продолжали надеяться и ждать своих погибших и пропавших без вести. Ждали и мы с мамой. Надежды подпитывались слухами о чудесных возвращениях и различного рода гадалками, которые, как правило, говорили: «Жди, живой. Знаю точно».

Хорошо помню оригинального гадальщика- пожилого мужчину, работавшего на углу около дома №1. Гадание было устроено «по-научному» – рядом с ним стоял небольшой деревянный ящичек-пенал, а в нём плотно набиты пакетики, свернутые как для порошков. В руках у гадальщика сидела морская свинка-«экстрасенс». Получив от клиента небольшую плату, он шептал на ушко свинке инструктаж и выпускал её. Свинка бежала вдоль пенала, принюхиваясь к пакетикам, поощряемая хозяином: «Ищи, хорошо ищи, думай» и т.д. Несколько раз поколебавшись с выбором, свинка, наконец, вытаскивала один из них. Клиент, как правило, отходил в сторону, от чужих глаз и разворачивал его, чтобы прочитать написанное внутри предсказание. Я понимаю, что продавец предсказаний, учитывая психологию послевоенного харьковчанина, знал что писать – как теперь в гороскопах – только хорошее. А если плохое, то и то типа «остерегайся женщины с чёрными глазами». Маме почти всегда попадались «Скоро жди хороших новостей», «не теряй надежды», «за твоё добро Господь вознаградит тебя». В этих обтекаемых формулировках каждый видел своё, в том числе и мама, однако отец с войны не возвращался.

В долгих и печальных думах она пришла к убеждению, что не возвращается домой он потому, что он очень хороший человек и не хочет быть для нас обузой, так как он – самый ужасный калека – «конверт», т.е. человек, лишившийся на войне и обеих ног, и обеих рук.

В СССР было тогда четыре госпиталя для таких несчастных и мать объехала их все, где, как она говорила, «заглянула всем в лицо». Не было среди них моего отца. Надежды не осталось. Тогда мама вышла замуж за Мельцера Аркадия Исааковича, отставного сержанта, прошедшего всю войну за баранкой автомобиля и всю свою оставшуюся жизнь проработавшего шофёром. В том же 1947 году родилась от этого брака моя сестра Лариса.

1947 год запомнился не только этим, причём не только мне, а всем советским людям. Произошла денежная реформа. Готовилась она, естественно, «втихаря», как тогда говорилось в официальных сообщениях по радио и в печати, «идя навстречу пожеланиям и многочисленным письмам трудящихся».

В один прекрасный день объявили: «Меняем деньги старые на новые. Даём 10 дней на это дело. Не успеешь обменять – сам дурак, кто не заховался, я не виноват. Неси 10 рублей, получи за них 1 рубль. Называется деноминация рубля».

Люди давились в очередях, чтобы поменять свои кровные, «припрятанные» на чёрный день. Поменять без объяснений можно было только небольшую обозначенную сумму, больше – объясни, где взял, наверное украл у народа? Объясняться, естественно, боялись все.

Так ещё раз «нажухали» трудящихся. Фирменный для СССР разлад между декларацией и реальностью. Я думаю, что, конечно, в материальном исчислении пострадали прежде всего подпольные миллионеры, но в первую очередь – народ.

А жизнь продолжалась. Время сломалось так стремительно, что иногда кажется- жили на другой планете. Связь времён пытаюсь восстановить свом рассказом.

Уркаганов я не романтизирую, и не будет в моём рассказе блатных красот, какими мы сыты сегодня в умилительном шоу на ТВ «В нашу гавань заходили корабли».

Знаешь, что такое 101-й километр? Это условное наименование появилось после сталинской послевоенной амнистии. Вся нечистая сила, которую выпустили из тюрем в ознаменование великой Победы и которой запретили появляться в больших городах, выселялась подальше – «на 101-й километр», в переносном, конечно, смысле. В Харькове этим «километром», местом ссылки неблагонадёжных, были «Чеботарка», Благбаз. Сюда после отепельной амнистии хлынула шпана. Здесь было криминальное государство в криминальном государстве – со своими законами, кодексом чести и лидерами, оно возникло по нескольким причинам. Одна из них как ответ властям и как способ самозащиты: на удар сверху следует удар снизу.

Путь подростков в эти банды и шайки был неотвратим – там не было фальши школьных уроков и политических лозунгов, здесь встречались люди, которых подросток не мог не обожествлять. В моей жизни это был дядя Витя. Дядя Витя и дядя Витя – так и остался без фамилии. Такие люди, как дядя Витя, наверное ещё остались и в наше время. Просто их мало, и я их не знаю.

Дядя Витя жил в нашем дворе на втором этаже в однокомнатной квартире с женой и сыном. Моя мама дружили с его женой, я – с сыном. Мальчик он был ничем не примечательный, тихий. Он был моим ровесником, а отец его по возрасту, я думаю, – как мой отец.

Дядя Витя был разносторонне одарён – шофёр первого класса, замечательный аккордеонист-слухач, гитарист, мастерски бил чечётку; будучи угнанным на работы в Германию, стал там виртуозом-токарем и фрезеровщиком, здесь, у нас, таким секретам, говорили, не выучишься. Запросто «шпрехал» о чём-то с пленными немцами (они и года четыре после окончания войны всё ещё оставались у нас в плену). Не знаю сейчас, потому не могу Тебе ответить, «сидел» ли дядя Витя, почему он не был призван в Красную Армию, а угнан в Германию. Не знаю, читал ли он книжки, и кто его мама и отец. Я даже не знаю, был ли он украинцем или русским, потому что тогда это не имело значения, и наш мирок был частью мира незамутнённого интернационализма. Все мы были гражданами республики Чеботарка.

Однако главный талант дяди Вити состоял в другом – он был карманником высшего класса. Об этом знала вся «Чеботарка» – и взрослые, и дети. Знали и о том, что он «держал» всю Чеботарку и Благбаз – был главным авторитетом.

Сам факт, что дядя Витя – вор, ни у кого не вызывал чувства осуждения, так как это по тем понятиям просто была его работа – как у волка есть зайцев, а у щуки – карасей, тем более, что мастерство дяди Вити было феноменальным и вызывало восхищение не только дилетантов, но и специалистов. Карманники – сплошь высокие профессионалы. Может потому, что у них большая материальная заинтересованность, чем у граждан других специальностей?

У карманников нет выходных, зато есть сезоны. Зима не приносит никаких неприятностей «писателям» – так называли воров, которые разрезают («пишут») карманы, дамские редикюли, сумки «писками» – врощенныи под ноготь кусочками лезвий от безопасных бритв или краешком заточенной пяти- или трёхкопеечной монеты ( если попадётся – орудия преступления нет – просто пятак в кармане и грязь под ногтями). Зато сильно затрудняет зима работу «щипачам» – людям дядивитиной специализации. Попробуй «выщипнуть» бумажник из внутреннего кармана или из-за пазухи, если на жертву поверх пиджака напялены телогрейка, кожаное пальто или кожух, да сверху ещё и затянуто все ремешком? Но ни капризы погоды, ни хитроумие жертв, прятавших деньги в самые интимные места, для дяди Вити не было препятствием – с работы он всегда возвращался с добычей, т.к. его криминальная мысль не стояла на месте, и работал он не только по «индивидуальной программе», но и, руководствуясь знанием практической психологии, постоянно придумывал всё новые и новые сценарии для своей, как теперь говорят «группы поддержки». В массовках, наряду с гражданами других возрастов, принимал участие и я с такими же пацанами, причём, честно признаться, актёрские способности у меня проявились уже тогда и бывали отмечены дядей Витей скупой похвалой. Переходим к массовым сценам. На Благбазе со злобным азартом поработала группа поддержки- выпотрошенные кошельки буквально лежат под ногами у покупателей. Поэтому никто не удивляется, когда видит сидящего на земле пожилого «крестьянина», который растирает по грязному лицу настоящие слёзы и горестно вопит, потрясая разрезанной сумкой: «Продал кормилицу-корову, а деньги вытащили! Люди добрые, как же нам теперь жить?» Добрые люди (а их на Руси всегда во все времена бывает достаточно) тут же начинают собирать несчастному свои последние трёшки, пятёрки, а то и десятки. Такое представление устраивается по три раза в день, а благодарные зрители, а одновременно и участники этого спектакля, – карманники – таким образом узнают, где лежат кошельки у самых доверчивых покупателей – добрых людей.

Или напротив Благовещенской церкви стоит благообразный отец с малолетним сыном, в роли которого выступаю я, и, уставившись на верхушку колокольни, разводит руками, качает головой и постоянно восклицает: «Ну даёт, ты смотри только, во даёт!» Сын почтительно спрашивает у папы в чём дело, а тот объясняет, показывая на купол пальцем: «Да вот же, смотри, сынок, человек лезет по куполу к кресту – смотри, он отсюда маленький, как муха, видится!» Сын, наконец, тоже «увидел», заорал – смотрите, смотрите – человек на куполе! Подтягиваются другие члены «группы поддержки», гудят, восторгаются, пальцем тычут. Один за одним останавливаются зеваки, образовывается толпа, внимание которой приковано к колокольне, а в толпе зевак карманникам работать очень комфортно. Рассказывали, но я лично там почему-то не был или не был привлечён, что однажды была разыграна грандиозная массовка, когда «группа поддержки» у той же Благовещенской церкви, где располагался ещё один стихийный рынок у Суздальских рядов, имитировала, примерно таким же как и в предыдущем эпизоде способом, что колокольня церкви начала в силу каких-то природных катаклизмов наклоняться и вот-вот рухнет на рынок. В заключение «группа поддержки» начинала «в панике» бежать прочь, увлекая за собой торговцев, бросавших товар на прилавках, а следовавшие в конце сообщники бросали товар в заранее приготовленные мешки.

А вот типично зимний вариант. На площади Розы Люксембург, где и сейчас у входа в Центральный универмаг перед Новым годом всегда людно, причём некоторые люди, в связи с приближающимся праздником, при деньгах. У входа стоит старушка – божий одуванчик – и слезливо просит: «Сынок, как мне до «Детского мира» добраться?» Старушка рассеянно слушает объяснения и просит довести её хотя бы до поворота на улицу Университетскую (метров 25 от выхода из ЦУМа). Наконец, «сыночек», поприличней одетый, попался и ведёт старушку под руку в нужном направлении. У поворота «группа поддержки» уже до блеска раскатала «скользанку». На неё и целит старушка – неловкий шаг, бабушка падает навзничь и причитает: «Ой, убилась, сыночек, люди добрые, помогите». Люди и вправду собираются вокруг. «Сыночек» наклоняется над несчастной, она цепко хватает его за лацканы пальто, пытаясь подняться, в этот момент бумажник вываливается, а ловкая рука из толпы уносит его прочь. Бабушку бережно уводит «группа поддержки». Занавес!

В дяде Вите, несомненно, погиб очень талантливый режиссёр, но его «наработки», как мне кажется, используются и поныне. Во всяком случае, я вижу дядивитину «руку» в следующем, совсем современном эпизоде.

Зима, на подъезде к магазину для богатых парень пытается вытолкнуть машину, застрявшую в сугробе. За рулём сидит его молоденькая спутница и неумело жмёт на педали. Вы тормозите около бедолаг и, оставив машину открытой, пытаетесь помочь советом. Всё тщетно, женщина за рулём всё глубже загоняет машину в мёрзлую жижу. «Садитесь за руль, а я подтолкну» – великодушно предлагаете вы молодому человеку. За те несколько минут, что добровольный помощник пыхтит у багажника чужой машины, девушка успевает обчистить его авто.

Вместе с тем я не хочу, чтобы у Тебя сложилось впечатление, что главное, что восхищало меня и других в дяде Вите – его профессионализм. Главное в другом.

Идёт дядя Витя с Благбаза по улице Энгельса с работы усталый, в руках всегда большая сумка. Сворачивает на нашу улицу. У двора дома №2 подходит к киоску дяди Стёпы, заглядывает в окошко и, отказываясь от шаровых «ста с прицепом» (сто граммов водки и кружки пива), говорит спокойно: «Смотри, если узнаю, что ты опять калекам недоливаешь, будешь иметь дело с дядей Витей». Дядя Витя – худощавый, около 170 сантиметров ростом. Дядя Стёпа – не менее двух метров, но думаю, что пару дней после разговора со страху наливает калекам-клиентам вместо ста сто пятьдесят. (Вообще внешность дяди Вити мне точно сейчас описать не удастся – прошло больше полувека, но она у меня ассоциируется с внешним образом и внутренним миром Василия Шукшина в его знаменитом фильме «Калина красная»).

Всем попадавшимся по пути пацанам, даже не из нашего двора, дядя Витя раздавал из сумки пряники, причём чем «безотцовщей» ты, тем больше он тебе за пазуху гостинцев запрёт, сопли вытрет тщательней, доброе слово скажет и обязательно спросит, не обижает ли кто.

После работы дядю Витю видели беседующим с разными людьми – «магазинщиками», калеками, в том числе и подзаборными, стариками, детьми. О чём разговоры, я не знал, но искренне верил, как и все мои друзья, что он выслушивал их горести и помогал их разрешить – ведь он был самым добрым, самым сильным и самым-самым справедливым.

Сейчас, ретроспективно, с высоты жизненного опыта и с багажом вычитанных знаний о блатном мире, я могу интерпретировать поведение дяди Вити после работы не только как функции Робин Гуда. Может он был «смотрящим», старики, дети и калеки – его агенты и наводчики, а «магазинщиков» и дядей Стёп он посещал, чтобы собрать с них дань в воровской общак?

Какова его судьба? Скорей всего сгинул молодым, но не от пьянства, не «опился», как многие-многие. Во всяком случае я никогда не видел его пьяным или хотя бы употребляющим спиртные напитки. Упокой его душу грешную, Господи!

Мы, пацаны «Чеботарки», тоже образовали шайку, шаечку. Собственно ничего страшного при моём участии мы не успели сделать: мы курили, закладывали руки в карманы, ездили со старшими в Васищево собирать рассыпанные там войной в изобилии артиллерийский порох и патроны и тёмными вечерами подкладывали их на рельсы под трамвай, поворачивающий с улицы Котловой к Благбазу, особенно трассирующие; по просьбе взрослых чеботарских злоумышленников пролазили через узкие подкопы в склады и передавали оттуда разное добро вроде сапожных подмёток.

Ещё мы пытались плеваться подальше, кривили рот, будто у нас там фикса, выменивали бляхи на кепки и кепки на бляхи, играли в «буц» и пристенок, в «буру и шестьдесят шесть». Я лично украл только в подъезде дома №4 половую тряпку из новой мешковины, радостно принёс добычу домой, но был жестоко избит мамой ею же в мокром виде.

Ещё мы, надув в общей уборной в 4-м дворе из соски большой водяной пузырь, из него гасили тоненькими струйками примусы на кухнях в соседних дворах; лазили по подвалам, сараям и руинам, писали учителям гангстерские записки квадратными буквами и считали свою жизнь пропащей. Летом мы рано собирались в условленном месте и шли к магазину «Колбаса», расположенному рядом с ХИСИ (там теперь магазин «Дитяча та юнацька книга»). Приходили рано, чтобы войти в магазин первыми и закупить оставшиеся со вчерашнего дня колбасные обрезки всего по 30 копеек за килограмм. Потом шли в Зоопарк, где каждая «шайка» очищала для себя от мусора и обломков (зоопарк ещё со времен войны не работал, зверей не было) клетку и считала её своей. Заходили в «свою» клетку, садились в ней на пол, делили обрезки, которые ели с французскими (теперь городскими) по 6 копеек булочками и шли купаться в большой фонтан в саду им. Шевченко на месте теперешнего Оперного театра. В фонтане скульптурный мальчик писал в голом виде. Однажды, придя побарахтаться в воде, увидели, что мальчику зелёной масляной краской нарисовали очень аккуратненько семейные трусы по колено. Он продолжал писать, но нравственность была соблюдена. Старшему было лет 12, мне лет восемь-девять. Одному мне удалось, с активной и болезненной помощью матери, а потом и в связи с переездом на новое местожительство, «завязать», и я бездарно прекратил карьеру, свернув с пути, так точно намеченного на всю жизнь. Остальные пошли далеко, погрязли в рецидивизме, и всё реже встречал я их в промежутках, в качестве остепенившихся отцов своих детей, у пивного ларька, стоявшего на месте дядистёпиного, где мы когда-то собирались всей бандой к назначенному часу. На отпечатки наших детских ступеней мы сдували пивную пену, остренько взглядывали друг на друга, признавая что-то знакомое, и выглядели друг для друга немолодо. Один из нас – Капик, мощный, гладколысый, со шрамом над бровью, отсидел где-то десять лет, кажется за разбой, другой стал чемпионом Харькова по боксу и погиб, поскользнувшись в бане, третий – зампредседателя по радиовещанию и пива не пьёт, четвертым буду я, у пятого скоро родится пятый. Шестой – вообще в дурдоме.

 Встретил я как-то, уже работая в КГБ, Тагира Малюкова, который окончил строительный техникум и профессионально играл в волейбол. Он-то и рассказал мне про одного из нас – Гапсека. Вообще-то он Толя Иванов. Это он учил меня курить во втором или третьем классе. Гапсеком он стал после того, как весь наш двор посмотрел картину «Гобсек», а Толька как раз унёс откуда-то моток серебряной ленты (были в наше время такие поразительно плотные рулоны: фольга, прослоенная папиросной бумагой, как бы чуть маслянистая и душно пахнущая,- теперь таких не бывает!). Мы, конечно, хотели поделить всем поровну, он не дал, все закричали : «Гапсек! Гапсек!» Толька страшно обиделся, погнался, никого не догнал и с тех пор остался Гапсеком. На лестничных площадках и заборах Гобсек поменял свою транскрипцию: «Гапсек-дурак», «Гапсек-жлоб», «Гапсек + Валя» и т.д. Он имел бурные годы и не сворачивал с намеченного пути пропащей жизни, пока я учился и кончал. Но вот и он остепенился, женился, обзавёлся, родил и осуществил свою заветную мечту – мотоцикл... Вот он отъезжает эффектной дугой от ларька... Нашли его через два дня в канаве. Он выехал со двора верхом на своей судьбе, навстречу своей судьбе, на встречу со своей судьбой и врезался в свою судьбу. Судьбой был придорожный столб. Мотоцикл кто-то увёл.

Но не все спивались или разбойничали, кто-то восстанавливал город, за копейки вкалывал по две смены, пахал и сеял за бесценок.

Дядя Петя – капитан тоже мог податься в воры. Но он был работяга. Сразу прочно стал к станку, как будто приковал себя на всю оставшуюся жизнь.

Маму мою, хоть и окончила она до войны фармацевтический техникум, сразу же после освобождения Харькова в 1943-м жизнь приковала к базару. На Благбазе торговала солью, потом, когда переехали с Чеботарской на улицу Руставели в 1950г – на Конном базаре в рыбном ларьке, а за три года до смерти стала торговать овощами в киоске на автовокзале «Левада» на проспекте Ю. Гагарина. Всегда была в передовиках – в начале 1970-х её портрет висел на городской Доске Почёта в парке им. Горького. Именно это фото у неё на доске на могиле. Вместе с тем карьера её на торговом поприще начиналась не в государственном секторе. Как я уже сказал, на Благбазе она торговала солью – предметом, как и мыло, самой первой необходимости в то время. Соль была серого цвета, очень крупная, в мешках, продавали её не на вес, а на стакан. Работа эта была не только вредная (соль разъедала руки, кожа на пальцах давала глубокие трещины), но и очень опасная.

Благбаз круглый год начинал работать рано – с рассветом. Открывалась часов в 5 утра первая забегаловка, около которой задолго до открытия собирались пьяницы, ожидая ритуала опохмелки – стакана «бормотухи» (суррогатного вина) или «сучка» ( низкосортной водки) с солёным огурцом. Вот и весь первый завтрак.

Основными покупателями соли (оптовыми) были приезжие – сельские жители, которые брали себе в сумки по 10, а то и по 50 и больше стаканов. Опасность работы заключалась в том, что хозяин соли (а мама была просто нанятым им работником) требовал от продавца высокой прибыльности производства, добиться чего честным путём было невозможно.                 .                 

Ко времени открытия «точки» собиралась уже очередь в 20-30, а то и больше покупателей – соль была очень большим дефицитом. Мешок стоял на земле. В присутствии покупателей мама развязывала мешок, доставала из своей сумки «хороший» (двухсотграммовый ) граненый стакан, вытирала его платком и начинала обслуживать покупателей, тщательно считая вслух количество отпущенных стаканов, а в конце щедро досыпала пригоршню «сверху».

«Группа поддержки», стоявшая в очереди, начинала волноваться и требовать ускорить продажу: «Что ты там, как муха сонная, давай шевелись,- на паровоз опаздываем» и т.п. Тогда, идя навстречу пожеланиям трудящихся, мама ускоряла темп и в этот момент, незаметно для очереди, подменяла «хороший» стакан на припрятанный заранее в соли стакан – «половинку».

«Половинка» эта готовилась в домашних условиях – дышишь в стакан, пар оседает на его стенках, бросаешь туда немного соли, придавливаешь её плотно пальцами ко дну и стенкам стакана, соль прилипает и твердеет. Ещё раз дышишь в стакан, ещё подсыпаешь соли, ещё придавливаешь и так до тех пор, пока не получится так, что в стакане со дна до половины налипла и хорошо держится соль. Подменив стакан (достав из глубины соли «половинку» и зарыв на его место «хороший»), надо было быстро набирать в него соль и опрокидывать в сумку покупателя, а в конце опять поменять их местами и последний стакан отмерить «хорошим» и поставить его в мешок, на обозрение покупателям. И так почти с каждым покупателем весь рабочий день. С кем этого делать нельзя, подсказывала интуиция, а при необходимости и «группа поддержки», постоянно находящаяся в очереди. Работа была очень нервная и опасная – могли серьёзно побить, отвести в милицию и т.д. Мама приходила домой с работы издёрганная, усталая и засыпала, как убитая. Зато хлеба и соли в доме всегда было достаточно.

Вот такие отдельные моменты из жизни послевоенного Харькова остались, внучек, в моей памяти. 

Категория: История | Добавил: dvm (14.07.2014)
Просмотров: 562