Понедельник, 20.11.2017, 13:48
Главная Регистрация RSS
Приветствую Вас, Гость
Поиск
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » Статьи » История

70 лет освобождения г. Харькова от немецко-фашистcких захватчиков
Главы из книги воспоминаний Ю. Рябинина «Жития Рябининых».
(3 тома – 5 книг). 
 
Рябинин Юрий Александрович
Рябинин Юрий Александрович полковник в отставке. Ветеран.
 
Служил в структурах КГБ с 1967 по 1991г.г. на оперативных должностях.
 
 Член Совета ветеранов «Союза ветеранов СБУ в Харьковской области». 


 
  
 
Харьков в оккупации


...24 октября 1941 года в Харьков вошли немецко-фашистские войска (в разговорах просто «немцы»). Согласно официальной историографии, советские войска «оставили город после тяжелых кровопролитных боёв». Мама же рассказывала, что после ухода из города «наших» в Харькове немцев не было ещё несколько дней, и этот период известен в среде неэвакуировавшихся по разным причинам харьковчан (попробуй эвакуируй миллион человек сразу – главное было эвакуировать заводы, технику, ценности) как «грабиловка».

Дело в том, что все товарные и прочие ценности вывезти из Харькова в обстановке страшного и стремительного отступления Красной Армии было просто физически невозможно, а поэтому всё оставшееся уходившие войска просто взрывали и поджигали, чтобы « не досталось врагу». Раздать все товары и продовольствие оставшимся в Харькове жителям никому из руководства и в голову не приходило.

Всё горело, рассказывала мать, люди в страхе перед немцем беззащитные сидели в домах и подвалах, а те, кто были помоложе и похрабрее начали поднимать голову, оглядываться и нос на улицу высовывать. Сосед по лестничной площадке молодой лезгин по имени Аслан, борец, которого в своё время не взяли в армию из-за перелома ноги в спортивном поединке, пригласил мою мать – женщину сильную физически и очень отважную (могла бы «морду набить» любому мужчине – обидчику) себе в помощницы.

Начали они с «Суздальских рядов» (сейчас это торговый и складской комплекс «Суздальские ряды» на Благбазе и торгового комплекса на месте каскадного сквера рядом с Историческим музеем, вниз к Клочковской улице). Аслан входил в горящий магазин или склад. Взбирался наверх (горело всё вокруг) и сбрасывал продукты, мануфактуру в тюках и прочее добро вниз, а мать охраняла, чтобы кто не украл (люди посмелее уже начали, выходить на улицу). Товар несли домой и снова возвращались.

Однако самое лакомое в прямом смысле слова место, как потом оказалось был «КОФОК» (Кондитерская фабрика «Октябрь»), расположенная метрах в пятистах от нашего дома. Ты представляешь себе, что представляет собой кондитерская фабрика (она и сейчас на том же месте)? Это громадные запасы шоколада, конфет, патоки, сахара, сиропа, ликёров, коньяка и многих-многих продуктов, используемых в качестве ингредиентов при изготовлении кондитерских изделий.

Люди посильнее и похрабрее лезли в горящие подвалы за добром (как Аслан и мама), не всем удавалось выйти оттуда живыми, а кто послабее, тот собирал на выходе и на дороге, что рассыпали и теряли вышедшие.

Перечень добытого в «грабиловке», наверное, напоминал описание добра, спасенного Робинзоном Крузо с утопающего корабля, но главным их трофеем, очень пригодившимся в голодную оккупацию, была бочка коньяка, которую они прикатили из подвалов «Кофока» и поставили на кухне у нас в квартире. Дело в том, что при всех общественных формациях, будь то времена потрясений или радостей, спиртное является «жидкой валютой», за которую можно приобрести всё, в том числе даже продукты у голодного. За эту валюту потом несли и различные вещи, которые мать везла на «менку» (я расскажу тебе об этом), а дядя Коста, на правах соседа просто заходил и просил: « Шурик, дай похмелиться, ради Бога!», присасывался «к штуцеру», т.е. резиновой трубке, идущей в бочку, и, пошатываясь, уходил до следующего раза. Вся Чеботарская, от «Кофока» до Благбаза была залита конфетной начинкой и усеяна прилипшей к ней обувью – это харьковчане несли домой ведрами, тазиками и др. посудой патоку из цистерны, – которая до сих пор стоит на месте и видна с Чеботарской; Двое молодцев стояли наверху (туда ведет стационарная металлическая лестница), черпали вёдрами и наливали всем желающим до тех пор, пока не появился первый немец.

Немцы всегда заходили в Харьков с запада, т.е. со стороны Холодной Горы. Первый немец бы на мотоцикле и ехал по Чеботарской со стороны Вокзала. Увидев народ, тянущий ведра, солдат, как считала мама, вероятно, подумал, что это спиртное, остановил у цистерны мотоцикл, дал вверх очередь для острастки и полез по лестнице к люку цистерны. Два молодца наверху расступились, немец заглянул в люк, и молодцы схватили его за ноги и помогли упасть внутрь. «Наверное, он там до сих пор лежит»,- говорила мне мама, когда мы с ней проходили мимо этого места как-то после войны.

Храбрость эта молодецкая, думаю от того, что народ ещё не видел фашистских зверств. В первый же день везде были расклеены приказы немецкого командования, где в конце каждого абзаца стояло крупными буквами: РАССТРЕЛ. А к вечеру фонарные столбы и балконы на Сумской, на здании консерватории, на ул. Свердлова были увешаны десятками харьковчан. Они были повешены не за сопротивление врагу, а просто в качестве меры устрашения. Мне исполнилось девять месяцев.

Еда заканчивалась, у меня началась диспепсия – кровавый понос. Работы мама, с грудным ребенком на руках, найти не могла, драгоценностей у нас вообще никогда не было, но мой отец был «соколом нации», которых страна снабжала очень хорошо. Их не только любили, но и снабжали как в наше время космонавтов. Из того, что вывезли из Ленинграда, мотоцикл отцовский и велосипед конфисковали сразу же наши для нужд фронта. Я ещё помню, что у нас были официальные расписки на них. Осталось много носильных вещей отца (свитера, носки, тёплое белье), отрезы мануфактуры, которые можно было поменять на еду, но только на селе, там можно было приобрести в обмен на вещи продукты: картошку, зерно, овощи, может быть муку, хлеб, сало. Отсюда и слова «менка», «ходить на менку». Ходить очень далеко. Зима 1941-1942 была ужасная, морозы до 40-ка градусов, страшные, как говорила потом мама, «заносы», снег, метели. В окрестностях Харькова все уже было «подчищено», надо было идти за 30-40 км, таща за собой по сугробам саночки. Туда – с вещами, назад – с продуктами. Первый раз пошли с подругой со двора Нинкой, но та дошла до Мерефы (километров 20 от Харькова), идти дальше отказалась- трудно, страшно и вернулась. Дальше мама пошла одна. «Иду,- рассказывала она мне потом, справа и слева от дороги лежат в снегу сбитые самолеты, думаю об отце твоём, может и он, не дай Бог, где-то так лежит. На самолетах звезда, звезда, звезда, звезда, крест, звезда».
С менки возвращалась, ночь подходит, село, а переночевать негде – нигде не пускают, даже к воротам не подходят. Последняя хата, последняя надежда. Открыл хозяин – советский человек. Выслушал, что погибнет женщина в поле, если он не пустит переночевать, посмотрел на нее внимательно и сказал: «Та коли ти вiддаш менi оцi чоботи (а мать была в отцовских лётных унтах) та оцей свiтер, то тодi дозволю у клунi переночувать". На мамины слова, что без унтов и свитера она замерзнет не сегодня ночью, а завтра утром, тот успокоил, что что-нибудь дадут взамен. Наутро сняла унты и свитер, завернула ноги, горло и грудь тряпьём, что дали взамен, и возвратилась. Я уже ходил сам, держась за стены. Пришла и опять заплакала. От радости.

Встречались ей и другие советские люди. В аналогичной ситуации с другой подругой на обратном пути никто не пускает переночевать. В последней хате открывает дверь мужик страшный (подумала – цыган) с бородой. Приглашает их войти. Заходят – печь горит жарко, жена русская на вид, по лавкам куча цыганчат мал-мала меньше. Пригласили перед сном картошки горячей поесть, но под предлогом, что сыты (!) отказались, т.к. боялись, что отравят, чтоб забрать их пожитки нехитрые, спали по очереди из тех же соображений. Утром, с рассветом, разбудил их мужик, запряг лошадь и довез до станции. За простой и проезд предлагали что-то из того, что наменяли, но он не взял ничего. Сказал только – мы крещеные и крест нательный показал.

Мой молодой друг Геннадий Александрович Лебедь рассказывал мне со слов очевидцев и современников, что харьковчане доходили "на менку" до Великого Бурлука (райцентр в ста километрах от Харькова) и дальше, а на дорогах зверствовала группа полицаев из местных во главе с неким Долей, не призванным в Красную Армию из-за хромоты. Полицаи останавливали "менщиц", забирали их пожитки, насиловали молодых, убивали, а трупы бросали в глубокие омуты. Об этом стало известно немецким властям, группу арестовали, вывезли в Киев и там всех расстреляли. Так рассказали Лебедю в селе Шиповатое Великобурлуцкого р-на старики, пережившие оккупацию. У этого Доли, по словам его односельчан, было двое детей. В первый же день прихода немцев в село он сдал в комендатуру свою жену- еврейку, а сам записался в полицаи.

Встречались, конечно, в пути и немцы, но с ними всегда Бог миловал – за пазухой кроме бутылки молока для меня, всегда с собой была моя "метрика" – свидетельство о рождении. Покажет метрику им: "Киндер, битте, кляйне киндер", и отпустят, никогда ничего не забирали, да и кому из них нужны кукуруза, зерно или буряк, морковка, картошка наполовину мороженные? Так пожухла и прошла пятнами от пота, истерлась по сгибам моя "метрика" от постоянного ношения за пазухой за годы оккупации, что когда пришло время мне менять её на паспорт, то не могли прийти к единому мнению родился я 30 или 31 декабря. Мама говорила, что 31-го, но в паспортном столе считали, что скорее написано 30-е. Так у меня день рождения с тех пор 30 декабря. А вообще-то у меня, если по-честному, вообще ДНЯ рождения нет – ведь родился я ночью в 23 часа.

Харьков лежал в развалинах, немецкие спецслужбы успешно вели борьбу с коммунистическим подпольем – движением сопротивления. По улице Сумской, 100 (прямо напротив теперешнего Дворца Бракосочетания) располагалась штаб-квартира СД – место, которое с содроганием обходили харьковчане. Там гестаповцы пытали, там планировалась и осуществлялась вся оперативная работа, нацеленная на вскрытие и уничтожение Сопротивления.

В январе 1942 года задержан, замордован и расстрелян секретарь подпольного обкома харьковского комсомола А.Г. Зубарев, в сентябре 1942 – секретарь Харьковского обкома Коммунистической партии Украины Иван Иванович Бакулин (обоим присвоено звание Героев Советского Союза, имен названы улицы).

Из холодногорской тюрьмы каждую ночь вывозили машинами военнопленных и членов подполья и расстреливали на месте Мемориала в Лесопарке. По утрам земля шевелилась – зарывали подряд убитых и раненых "бандитов".

Расстреливали не только подпольщиков. В обращении немецкого командования к жителям Харькова говорилось, что "... жители, которые располагают сведениями о местонахождении бандитов или где спрятаны оружие или военное снаряжение, должны немедленно сообщить немецким военным властям, старостам или Проводу службы порядка. Недонесение таких сведений будет наказано смертью". С наступлением сумерек – громадный город, раскинувшийся на много километров, впадал в оцепенение. За плотно завешенными окнами едва теплилась жизнь. В Харькове не было ни электричества, ни радио, не работали водопровод и канализация. Продовольственные магазины закрыты. Торговля хлебом запрещена. Спекулянты на "черном рынке" беспрерывно поднимали цены на единственно доступные харьковчанам продукты – макуху и прелое зерно. В "солдатенгаймы", просто говоря – дома терпимости, биржа труда поставляла молодых девчат для оккупантов. На улицах было страшно появляться. Под балконами, на столбах и специально устроенных стационарных виселицах (на одной из них в скверике у старого цирка, недалеко от вокзала, красовалась надпись: "Молодая Европа победит!" ) болтались на ледяном ветру сотни замученных патриотов и просто несчастные жертвы, схваченные фашистами как заложники. На первых порах с целью инсценирования правосудия на тела вешали таблички: "Наказан за взрыв мины", "Наказан за перерезание проводов". Потом стали вешать без всяких пояснений. На срочно переименованных улицах – в городе снова появились Рыбная и Епархиальная, Екатеринославская и Мироносицкая- по несколько суток валялись неубранные трупы стариков, женщин и детей, застреленных "освободителями", и таких, которые просто свалились из-за слабости и голода, ограбленные и замерзшие в эту необычайно холодную зиму. Патрули полевой жандармерии открывали огонь без предупреждения по любой тени ( в городе был объявлен комендантский час). Ужасные партизаны мерещились им везде.



В Харькове постепенно вымирало всё живое, не было видно ни собак, ни кошек. Их съели хозяева. Некоторые, те, которые боялись или ленились ходить, как мама, "на менки", ели людей. Ты можешь мне не поверить, но и мама, и тетя Арзукан (армянка, сына которой немцы преследовали аж от Южного вокзала, где он воровал с товарищами уголь с проезжавших поездов, до самого нашего двора и застрелили у самого крыльца) были убеждены, что та мамина подруга, которая дошла с ней "на менку" только до Мерефы, съела с мужем свою дочку- девочку моего возраста. Мама мне рассказывала, что мы с девочкой дружили, и когда она исчезла, все стали спрашивать "подругу", где делась девочка. Та отвечала, что сдала её в детдом, но все время путалась в какой именно. "Подруга" всегда была ленивой, прожорливой. Так как её после исчезновения дочки постоянно "доставали" соседи, она в конце-концов куда-то переехала.

Всё больше горожан замерзало даже в своих квартирах – топлива не подвозили, а за разбирание разрушенных строений, как и за подключение к электрической сети, которая обслуживала только оккупантов, было одно наказание – смерть.

16 декабря в городе появились плакаты с приказом военного коменданта, требующего, чтобы все жители Харькова еврейской национальности за три дня – с 18 по 20 декабря – переселились в бараки тракторного завода (ХТЗ) для последующего переселения в гетто. При себе разрешалось иметь только самые ценные вещи. Квартиры евреев опечатывали и брали под охрану власти. В промёрзлые, покрытые ледяной коркой бараки согнали около 30-ти тысяч человек, на следующий день эсесовцы провели операцию по изъятию ценностей. Отняв у несчастных все тёплые вещи, оставили в одном белье. Продуктов питания не было. Окруженные кольцом патрулей, старики, женщины и дети умирали от голода и холода, а в первых числах января 1942 года уцелевших вывезли на машинах в Дробицкий Яр за плиточным заводом и расстреляли из пулемётов. Обессиленных людей, которые не могли передвигаться самостоятельно, гитлеровцы сожгли живьём в пяти бараках. Стараясь скрыть следы злодеяний, фашисты уничтожили и местных жителей, которые могли в будущем стать нежелательными свидетелями.

Уже после Войны, когда я стал старше, я много слышал о зверствах массовых и индивидуальных... В Крытом Рынке на Благбазе, где и сейчас мясные ряды, была бойня – там немцы резали конфискованный у населения сельских районов скот для нужд Вермахта. Голодные харьковчане стояли у входа, ожидая, когда кто-то из работавших там немцев (в отличие от эсесовцев – немецких солдат, просто призванных на войну, называли «цивильными») выйдет и бросит людям кости. Кто посмелее, проникал внутрь, чтобы просить непосредственно там. Рассказывали, что один из них, мальчик лет восьми, голодный как и все, залез в карман к немецкому офицеру, а воровство немцы карали нещадно. Поймав пацана за руку, офицер здесь же сразу насадил его за горло на мясной крюк.
Кстати, о «цивильных» немцах. В нашем дворе квартировало какое-то административное подразделение Вермахта, где служил чисто киношный типаж – солдат Ёган ( видимо Иоганн). По словам не только моей мамы, он был добрый, улыбчивый, любил детей, носил меня на руках, играл дворовым детям на губной гармошке и пел песни, угощал конфетами и шоколадом. Родом он был якобы из очень богатой семьи, в составе армии прошел всю Европу, но не был даже ни разу ранен, т.к., по его словам, не убил ни одного человека сам.

В 1942 году стало известно, что его переводят служить в Сталинград. Ёган сильно напился, плакал. Все жители нашего двора очень его жалели и считали потом, что он, конечно, погиб. Слово Сталинград знали все – и наши, и немцы, однако, произносили его с разным чувством.

Привыкнуть можно было ко всему, только не к гибели детей. На улице Артёма был разрекламированный Детский Дом №1. В книжке В. Степового «У кублі зрадників» (Харків, 1977) приводятся данные, что из 360 беспризорных детей возрастом 2-3 года, не помнящих своих фамилий, за первые месяцы оккупации умерли от голода и болезней 277. Там же приводятся документальные данные Городской Управы «О смертности детей в детдоме №1 по улице Артёма, 32 за 1942 год.                                                                                                                                                                           

Месяц

Поступило детей

Умерло

Январь

82

68

Февраль

107

62

Март

152

106

Апрель

350

157

Май

322

234

Июнь

182

151

Июль

208

113

Август

195

118

Сентябрь

78

72

Октябрь

57

56

Ноябрь

40

24

Декабрь

28

14

Итого:

1801

1175


Секретарём Харьковской городской Управы с первых дней оккупации работал Кондрат Полуведько. В числе небольшой группы харьковчан он встречал 24 октября 1941 года хлебом-солью вошедших в Харьков немцев.

Когда готовилась к печати выше упомянутая книга, я в 1976 году по поручению руководства Управления КГБ по Харьковской области, будучи старшим лейтенантом, изучал хранившееся в архиве Управления дело Полуведько, чтобы «адаптировать до уровня домашней хозяйки» строго секретные оперативные документы. Эта моя «адаптированная» версия о Полуведько и его судьбе и легла в основу книги. Так было надо, однако, в действительности дело обстояло следующим образом.

В 30-х годах органами НКВД в Харькове за активное участие в националистической (укр.) деятельности был арестован Полуведько Кондрат Никитович, 1895 года рождения. В ходе работы с ним на основе зависимости был завербован под псевдонимом «Павел» для использования в закордонных мероприятиях против Организации Украинских Националистов (ОУН). После вербовки, закрепления и отработки способов связи «Павлу» был организован «побег из тюрьмы», и он был выведен за границу, стал представителем главы военной организации ОУН полковника Коновальца в Финляндии, где жил по фальшивому паспорту в Хельсинки, поставлял НКВД ценную информацию и вывел на Коновальца сотрудника внешней разведки НКВД Судоплатова, который передал ему при встрече «украинский сувенир»- коробку конфет с взрывным устройством. После убийства Коновальца на «Павла» пало подозрение оуновцев, но веских доказательств не нашлось.
Семья «Павла» после его «побега» ютилась в подвале, дети стали сильно болеть, и он просил кураторов в НКВД купить его семье квартиру, чтобы они ушли из подвала. Просьба ценного агента была удовлетворена, однако никто не предполагал тогда даже в страшном сне, что когда-нибудь немцы войдут в Харьков, и деньги на покупку были перечислены непосредственно со счёта Управления НКВД. Это и предопределило его судьбу. Документация Госбанка осталась в Харькове, оуновцы этот счёт раскопали и передали в гестапо.

В середине 1943 года «Павел» (как секретарь горуправы он поставлял для подполья «аусвайсы», пропуска и т.п.) был арестован прямо в рабочем кабинете. Его пытали, но он не дал врагам никаких сведений о своей связи с НКВД и подпольем и был расстрелян. 24 августа 1944 года. Посмертно награжден медалью «Партизану Великой Отечественной Войны 1 ступени», а 14 сентября 1944 года – орденом Отечественной войны. Об этом сообщили его жене Александре Михайловне, но в памяти харьковчан, переживших страшную оккупацию, как моя мама, Кондрат Полуведько остался одним из самых ненавистных фашистских прихвостней и предателей.

Несмотря на зверства фашистских оккупантов и жертвы, подполье в Харькове жило. Одну из ячеек подполья возглавлял профессор А.И. Мещанинов, главный врач 9-ой городской больницы. На Холодной Горе, в бывшем здании тюрьмы, фашисты создали концентрационный лагерь. Здесь находилось несколько десятков тысяч человек. Заключённые сотнями умирали от голода и эпидемий. Истощенных, едва живых людей гоняли на различные работы. Мещанинов отправился к коменданту лагеря Геибеку с просьбой направить к нему в клинику больных и раненых заключённых. Тот согласился на условии, что после лечения здоровых людей будут возвращать в лагерь. 16 февраля 1943 года Красная Армия освободила Харьков, но ровно через месяц в город снова вступили гитлеровцы. Больницу заняли под свой военный госпиталь, а раненых военнопленных перевели в помещение школы № 13 по улице Карла Маркса около Южного Вокзала (школа эта под тем же номером стоит и функционирует на прежнем месте). Всё здесь было сделано по образцу концлагеря: вокруг колючая проволока и усиленная охрана, но люди чувствовали, что оккупации уже подходит конец. Обидно было тем нашим офицерам и солдатам, которые в эти последние месяцы перед освобождением Харькова попали в плен. В одной палате из таких лежали только летчики: К. Шаркович, Н.А. Соболев, В.П. Зайцев, А.В.Устинов, капитан Семиренко, полковник Стафеев, старший лейтенант Р. Довлекатов.
Когда Красная Армия стала приближаться к Харькову, больничные палаты облетела страшная весть – фашисты собираются взорвать госпиталь. Узнать, что немецкие солдаты привезли взрывчатку, жителям окрестных районов помог профессор Мещанинов. Люди с его помощью стали забирать раненых из школы №13 и прятать у себя в домах.

В числе таких людей была и моя мама, которая забрала и спрятала в нашей квартире лётчика- узбека из Ташкента Рафика Довлекатова. Поместили его в дальней комнате, закрывая дверь туда шкафом. Он был совсем обгоревшим, глаза были закрыты обгоревшей кожей, которую надо было для лечения мазать желтками яиц. Ты представляешь, как их трудно было доставать?

Со временем Рафик открыл глаза и сказал: «Шура, я тебя вижу – ты блондинка, а Юрка- курносый». А там и пришел святой для всех харьковчан день освобождения- 23 августа 1943 года, Рафика забрали в госпиталь наши.


Смотри – перед тобой газета «За нашу победу!» за 1 сентября 1943 года. В ней статья об этом героическом поступке моей мамы – Клименко Александры Ивановны. Газета эта чудом сохранилась в нашей семье.

Заключительные бои за Харьков развернулись в ночь с 22 на 23 августа. Чтобы не дать противнику возможности вывести войска, оборонявшие Харьков, вечером наши войска получили приказ о ночном штурме города. Выполнение задачи возлагалось на войска 69-и и 7-й гвардейских армий. Всю ночь в городе шли ожесточенные бои. Город освещался вспышками, взрывами, пожарами, сотрясался страшным орудийным гулом. Шли ожесточенные уличные бои. Немцы превратили все каменные постройки в своего рода доты. Нижние этажи домов в качестве огневых позиций артиллерии средних калибров, верхние этажи занимали автоматчики и пулемётчики. Все подступы к городу были заминированы и перекрыты баррикадами.

В последние дни пребывания в городе немцы насильно отправляли на рабский труд в Германию молодёжь, взрывали и жгли заводы, жилые дома, запасы продовольствия. Наши наступали на северо-западную, северную и северо-восточную окраины Харькова. Шли со стороны Белгорода, в честь взятия которого 5 августа в Москве был дан первый за Войну салют, через Липцы..Штаб армии находился в селе Весёлое, потом в Циркунах. В 3 часа 30 минут была взята железнодорожная станция Харькова – Пассажирский ( Южный вокзал), в 4.30 немцев выбили с площади Дзержинского, над зданием Госпрома поднят красный флаг. К 12 часам дня Харьков был освобожден. 23 августа московский диктор сообщил в сводке Совинформбюро о взятии Харькова. В этот же день Москва второй раз за время Войны салютовала-20 залпов из 224 орудий в честь освобождения Харькова, а 30 августа у памятника Т.Г.Шевченко состоялись митинг харьковчан, переживших оккупацию, и концерт.

Немцы отошли и закрепились в районе Липовой Рощи, Карачевки, посёлков Бабаи и Хорошево. Почти неделю фашисты обстреливали город из дальнобойных орудий. Только 26 августа они выпустили по району, прилегающему к площади Дзержинского, около 50 снарядов. Попали и в Благбаз. В городе осталось не более 190 тысяч жителей. По далеко неполным данным фашисты расстреляли, повесили и замучили в концлагерях свыше 60 тысяч харьковчан, около 15 тысяч погибло от голода, более 150 тысяч человек угнали в Германию. Харьков был под немцами 22 месяца.


В город стали возвращаться харьковчане, начинали работать школы, больницы, заводы- тракторный, электромеханический, турбогенераторный, «Серп и молот», но стёкол в окнах не было до марта 1945 года, когда город получил в подарок из Лисичанска 25 вагонов стекла. Заработали водопровод, электричество, трамвай, троллейбус, возобновил свою работу театр имени А. С. Пушкина, а 9 мая наступил великий День Победы. Мама рассказывала, что весь город смеялся и плакал, все- знакомые и незнакомые – обнимались и целовались. А я это не помню – мне было всего 4 года и 4 месяца. Мы с мамой сфотографировались в фотоателье. Эта фотография сохранилась по сей день. Смотри!

Первое, что я помню сам, а не со слов других людей – пленные немцы идут по ул. Чеботарской пешком на работы, а мы – группка пацанов- маршируем рядом, Айн, цвай, драй. Фриц, не отставай!» Тепло, я в штанишках, поддерживаемых косой бретелькой через плечо. Немцы разбирали завалы-развалины, а мы ходили смотреть. Ходили сами, моя мама уходила работать на Благбаз рано – часов в 5 утра.

Пленные заводили на обугленные стены Старого Пассажа, где теперь каскадный сквер – за банком УБТС, канаты и, как бурлаки на Волге, тянули за них, обрушивая стены, а затем разбирали их на кирпичики.

Одеты пленные были в военные кепи, зелёные штопаные – перештопаные , но чистые мундирчики. Ненависти к ним я не помню, кто-то из харьковчан мог дать голодному пленному кусок хлеба, но память о том, что это враги, сохранялась ещё много – много лет. Так, уже в 60-х годах пацаны, играя в «войнушку», противников называли только «немцами», а в 1963 году (через 18 лет после окончания войны) мне рассказал сокурсник с немецкого отделения иняза, что его маме стало плохо при виде немецких (гэдээровских) студентов, которые зашли к нему в гости. Сколько же надо времени, чтобы зажили раны и улеглись обиды?

А как относятся к памяти погибших? В Харькове мне известно 3 немецких крупных захоронения. Два — немцев, погибших в боевых действиях, одно- военнопленных.

Первое – немцев, погибших при взятии нашими Харькова в феврале 1943 года. Они похоронены в конце парка им. Горького по улице Сумской слева перед поворотом на улицу Деревянко. Пацаны копались в этом месте ещё в конце 60-х в поисках немецких блях и наград – железных крестов, их гоняла милиция. Никаких памятных табличек или обелиска в этом месте нет.

Второе-захоронение – немцев, погибших при освобождении нашими Харькова в августе 1943. года. По данным, приведенным в сборнике «В боях за Харьковщину» (Харьков, издательство «Прапор», 1986 год), немцы потеряли здесь убитыми 7 тысяч солдат и офицеров. Мне рассказывали, что со всего города их трупы свозились на пустырь напротив Велозавода при повороте с улицы Московской (теперь Московский проспект) на теперешнюю ул.Академика Павлова. Сейчас здесь большой сквер, никаких памятных знаков нет.

О кладбище военнопленных рассказывал мой коллега, покойный Валера Диптан, отец которого тоже работал в нашем Управлении водителем, и жил он в районе Высокого поселка по Симферопольскому шоссе, откуда с основной трассы поворачивает налево асфальтовая дорога к Хутору Отдыха.

Пленные немцы строили и асфальтировали Симферопольское шоссе. Казалось какой смысл был им заботиться о качестве и долговечности покрытия? Однако немецкая педантичность и неумение плохо трудиться приводили к тому, что, по свидетельству Диптана, измерив специальным термометром на штыре температуру горячего асфальта, привезенного где-то задержавшимся в пути русским шофёром, и обнаружив, что его температура ниже положенной по требованиям технологического процесса на несколько градусов, немец-мастер не принимал асфальт («Сваливай, где хочешь, я этот асфальт не приму»).

Мёрли они от голодухи и тяжкого труда, как мухи, и хоронили их свои же товарищи у того самого отрезка шоссе. Потом, когда пленных отпустили на родину, со временем, после 60-х годов, бывшие пленные стали приезжать на могилы своих товарищей и могил тех не обнаруживать – ровное место было засажено дубняком. Сейчас там сплошной лес, никаких памятных знаков. А всё тщательно проинструктированное в своё время компетентными органами окрестное население в один голос говорит, что всех мёртвых куда-то перезахоронили. Бог с ними, немцами, а вот пример с нашими. На площади Руднева, напротив дома №13, у ДК Строителей стояла действующая Михайловская церковь, которую ликвидировали за одну ночь и сровняли с землёй. Вокруг церкви стоял, как и сейчас стоит, сквер, а в нём была могила наших, павших в 1943 году, солдат, на которую мы с моим другом Вовой Козенко время от времени возлагали цветы. Однажды мы пришли, а следов могилки никаких и нет. Так что всё в полном соответствии с провозглашавшимся в брежневские времена лозунгом: "Никто не забыт, ничто не забыто». А на месте церкви поставили памятник Покорителям космоса в виде взметнувшегося от земли ввысь в потоке пламени космического корабля. Злые языки цинично прозвали памятник «мечтой импотента», а самые бесстрашные в разговорах друг с другом на кухне шепотом называли памятник «Член КПСС».

Неподалёку от дома, на ул. Чеботарской, где теперь городская Госавтоинспекция, стоял женский батальон регулировщиц. Они уходили строем рано утром и возвращались поздно вечером с одной и той же песней- «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой. С фашистской силою тёмною, с проклятою ордой». Мы всегда шли рядом, серьёзно маршировали и пели сколько знали слов. 

В зоопарке перед войной жили более 5000 животных. После освобождения в Августе 1943г. их осталось менее 150, из которых крупных всего 10 (4 медведя, 5 обезьян и волк).




Категория: История | Добавил: dvm (21.08.2013)
Просмотров: 2387